Сокровища баронессы фон Шейн

– Ложь, – прошептала она. – Наглая ложь. Никогда не думала, что благородные люди могут опуститься до такого… И у вас, конечно, есть показания этих горничных, подписанные ими?
– Я не зря показал вам эти листки. – Следователь постучал по бумаге узловатым пальцем. – Впрочем, мое чутье подсказывает мне, что это не все. Дайте, пожалуйста, мне свою сумочку.
Девушка без колебаний протянула ридикюль. Разумов позвонил в колокольчик, и через секунду вместе с жандармом перед ним предстала пожилая, плохо одетая пара – мужчина и женщина. Следователь сунул подчиненному листок чистой бумаги и бросил:
– Составляем протокол. Итак, сумочка подозреваемой. – Оля зажмурилась, видя, как содержимое ее ридикюля падает на грязный стол. – Пиши: «Обнаружена пудра, духи и…» – Он торжественно извлек не что иное, как бриллиантовое ожерелье княгини Раховской, – и вот эта занятная штучка. Понятые, вы видели?
Пожилая чета закивала слишком быстро и усердно, и у Оли закрались сомнения в их честности.
– Подпишите здесь. – Разумов подождал, пока супруги черканут на бумаге, и, отпустив их, повернулся к Ольге:
– Ну, мадемуазель, что вы скажете теперь?
– И теперь скажу то же самое, – девушка упрямо сжала пухлые губы. – Я ничего не брала. А Раховским, пожалуйста, передайте, что это подло, низко. Если бы они поговорили со мной, я никогда бы не переступила порог их дома. Но… Разрешите увидеться с Мишелем, – она умоляюще сложила руки. – Он не должен поверить… Я ничего не брала, клянусь.
Лицо следователя не выражало никаких эмоций, тусклые глаза гипнотизировали желтое пятно на бумажной скатерти.
– Что они хотят? – вырвалось у девушки. – Что им от меня нужно?
– Садитесь, – властно приказал мужчина, и она подчинилась, раздавленная обстоятельствами. – Вы умная и образованная и не можете не понимать, чем это вам грозит. В свете представленных доказательств вас осудят и могут отправить на каторгу. У князей большие связи. Вы, несомненно, когда-нибудь вернетесь назад, но подумайте, какая вы вернетесь. Все лучшие годы останутся там, а в родной Санкт-Петербург возвратится никому не нужная старуха, притом нищая. Даже не представляю, что станет с вашими родителями и братом, – он развел руками, демонстрируя сожаление. – Мало того, что после вашего осуждения на них повесят клеймо и вашему отцу никогда уже не подняться… Но он-то хотя бы пожил на этом свете. Подумайте о брате.
Оля всхлипнула:
– Это несправедливо. Это низко. Я ничего не делала.
– Если вы будете настаивать, я приглашу конвоира и отведу вас в камеру, – пригрозил Разумов. – Но хочется надеяться на ваше благоразумие, – он изобразил подобие улыбки. – Я дам вам совет, который дал бы своей дочери. От Мишеля так или иначе придется отказаться. А так или иначе – зависит только от вас. Вы признаете себя виновной в краже, мы находим смягчающие обстоятельства… Как-нибудь приукрашиваем эту историю, чтобы общество не отвернулось от вас окончательно и бесповоротно. От вас отвернется Мишель – и другого князьям не нужно. Вас никто не станет судить, мало того, вы получите деньги. Отец сможет открыть дело, брат – доучиться в гимназии. Вам даже не придется покидать родной город. Подумайте, Ольга Зельдовна, Раховские предлагают хорошую, даже очень хорошую сумму.
– За которую я должна буду продать любовь и честь, – прошептала девушка, размазывая слезы.
– Что касается чести, это спорный вопрос, – вставил Разумов. – Что станет с вашей честью, если… Ну, вы и сами понимаете, о чем я, – он мягко придвинул к ней лист бумаги. – Подпишите это, даже не читая. Поверьте, здесь – ваше спасение.
Оля взяла в руки листки, буквы расплывались перед глазами. На нижнюю строчку капнула слеза.
– Подпишите, не раздумывайте, – вкрадчиво шептал следователь. – Поверьте, Мишель не станет с вами разговаривать. Только я могу вам помочь.
Оленька всхлипнула и взяла ручку, помедлила несколько секунд, прежде чем поставить размашистую подпись.
 
– Когда меня выпустят? – прошептала девушка. Следователь погладил протокол, как карту, на которой был обозначен путь к сокровищам, и улыбнулся:
– Можете быть свободны. Я пообещал, что мы замнем дело. Как – вас это уже не касается. Драгоценности возвращены, суда не будет.
Оленька, размазывая слезы, на негнущихся ногах вышла из кабинета. Бледные, пережившие за одно утро столько, сколько не переживали в жизни, у ворот здания ее ожидали отец с матерью. Марта, сильно исхудавшая, с еще больше заострившимися чертами лица, кинулась к дочери.
– Я знала, что тебя выпустят. – Она рыдала на худенькой груди девушки. – Мы ни минуты не сомневались, что это проделки князей Раховских.
Отец внимательно посмотрел в черные глаза дочери:
– Надеюсь, ты ничего не подписала?
– Подписала, папа, – твердо ответила девушка. – Поверь, у меня не осталось выбора. Подписала – и поэтому я здесь. Раховские обещали дать деньги. Ты снова сможешь открыть ювелирный магазин.
– А тебя признают виновной в том, чего ты не совершала, – грустно и взволнованно ответил он. Оленька ничего не сказала. С помощью родителей она села в экипаж, который понес ее по заснеженным улицам Петербурга. Красавица уже не любовалась городом. Она понимала, что с сегодняшнего дня стала изгоем и мечтам о чудесной жизни никогда не суждено сбыться.
 
Глава 12
 
Санкт-Петербург, 1889
Раховские оказались верны своему слову. Они дали Сегаловичам довольно крупную сумму, и Зельд, не хотевший сначала брать ни копейки, все же поддался уговорам жены и дочери. Нужно было подумать о судьбе семьи, и деньги сыграли в этом не последнюю роль. Сегалович стал совладельцем маленького ювелирного магазина, далеко не такого роскошного, какой имел когда-то. Марк продолжал учиться в гимназии. Самым страшным оказалось то, что Оленьке не удалось выйти из здания полиции совершенно очищенной от обвинений. Наверное, и тут постарались Раховские. Слухи о том, что она украла фамильные драгоценности матери своего жениха, распространялись по городу, как грибы после дождя. Все знакомые отвернулись от семьи, не кланялись девушке, хотя еще недавно восхищались ее умом и красотой. Разумеется, Мишель тоже не появлялся. По слухам, он уехал служить в другой город, кажется, в Москву, и, опять же по слухам, отыскал себе богатую невесту. Оленька, старавшаяся забыть все как страшный сон и начать жить заново, неожиданно для себя поняла, что есть вещи, которые вот так, просто, забыть невозможно. Да и как забыть, если она оказалась опозоренной на весь город? Вероятно, такая оценка своего положения и была несколько преувеличена, но несчастная сначала слегла с горячкой, а потом, немного оправившись, худая и бледная, с зловещим блеском в огромных черных глазах, заявила матери, что никогда не выйдет из своей комнаты. Ходить по улицам Петербурга, где каждый ребенок считает ее воровкой, – выше ее сил!
Родителям показалось странным такое состояние дочери, они решили, что девушка потеряла рассудок, и вызвали лучших психиатров. Те наперебой предлагали прогрессивные методы лечения, и лишь один, самый старый и заслуженный, посоветовал оставить Оленьку в покое. Девочка получила колоссальную психологическую травму, ей нужно время, чтобы все пережить. Пусть пока посидит в одиночестве у себя в комнате, а там, глядишь, и все пройдет, – и, нагнувшись к уху ювелира, добавил:
 
– У вашей дочери андрофобия. Если вы не знаете, как это переводится с греческого, подскажу: андрос – мужчина, фобос – страх. Мне удалось выяснить, что неприятное происшествие, к которому – я уверен – ваша дочь имеет лишь косвенное отношение, – этот страх и породило. Повторяю, нужно терпение и время, чтобы все встало на свои места.