Перерождение (СИ)

***
За едой мы просидели полтора часа, не меньше. Джилонг неторопливо наслаждался блюдами и издевался над моей нетерпеливостью. Я думал, что он решит идти до дворца пешком, чтобы ещё больше потянуть время, но обошлось.
Сейчас мы стоим в кабинете, в котором никого, кроме нас, нет, и я оглядываюсь в поисках чего-нибудь необычного, какого-нибудь сюрприза. Но со вчерашней ночи здесь ничего не поменялось: всё тот же массивный стол, кожаное кресло, диван, стеллажи с книгами и свитками, в углу — вращающаяся модель Тверди Нижнего мира, на стенах — карты. Всё как и вчера, разве что на столе появилась небольшая стопка тонких пластин из какого-то плотного материала. Джилонг как раз их и разбирает.
Глядя на последнюю пластину, он задумчиво говорит:
— Интересно, и как же мои замы справлялись, когда я в Среднем мире был? У кого они всё это спрашивали? На кого ответственность вешали? Кому дела передавали? С моим появлением расслабились вконец. Ладно, этим позже займусь.
Джилонг кидает табличку на стол и оборачивается ко мне, улыбается.
— Заждался уже? Сейчас покажу тебе твой сюрприз.
Он берёт со стола тёмную сферу, которую я посчитал за выключенный светильник, проводит ладонью, не касаясь поверхности, и сфера повисает в воздухе на уровне глаз.
— Для лучшего обзора, пожалуй, развернём.
С этими словами Джилонг раскручивает сферу. Чернота начинает искриться, а затем расплёскивается, образовывая собой подобие экрана.
И на этом экране я вижу комнату, в которой провёл многие дни и ночи. Вижу троицу демонов: Юанмэя, Ренши, Заншиана. А ещё вижу Хилаэля. Напуганного, истерящего, обнажённого. Дрожащие капельки слёз в расширенных от ужаса и боли глазах, покрасневшие от поцелуев и укусов губы, изгиб тонкой, в отметинах засосов шеи, бессильно заломленные руки, судорожно вздрагивающая грудь, напряжённый втянутый живот, бесстыдно разведённые ноги и вторгающийся в анус член.
Смотрю на раскрывшуюся картину и не могу оторвать взгляда. Меня завораживает это зрелище, гипнотизирует, возбуждает. Да, возбуждает! Чувствую, как по телу разливается волна. Тёплая, приятная, сладкая.
Джилонг касается шеи, и я наклоняю голову, подставляясь для поцелуев.
— Тебе нравится…
Тихий шёпот Джилонга, его нежные поцелуи и это зрелище. Это откровенное, восхитительное своей развратностью зрелище. Моего друга трахают, имеют, а я наслаждаюсь этим. И жалею только об одном — что мы не там, не с ними.
Трусь ягодицами о бедро Джилонга, и тот одним плавным движением стягивает с меня штаны. Прижимаюсь, ощущая голой кожей гладкую ткань, а под ней — набухающую твёрдость. Вжимаюсь, трусь ещё сильнее. Хочу…
Джилонг задирает мою рубаху, касается пальцами затвердевших сосков, щекочет языком плечи. Каждое прикосновение обжигает. Огонь проникает под кожу, смешивается с кровью, бежит по венам. Уже не могу сдерживать себя, стону, опираюсь о стол, наклоняюсь, и Джилонг наконец входит в меня. Мой нежный демон, Владыка, Учитель!
Насаживаюсь на него, двигаюсь сам и упиваюсь ощущениями. И уже не смотрю на экран. Я полностью здесь, полностью принадлежу Джилонгу. Весь. Без остатка…
***
Створки беззвучно смыкаются за спиной. Оглядываю комнату.
Мне знакома здесь каждая складка на шторах, каждый завиток на гобелене, каждая мозаика на полу. Я столько времени просидел здесь! И тем не менее эта комната кажется иной. Быть может, потому, что не я теперь здесь пленник, а он?
Он… Ренши сказал, что его отловили на границе с Нижним миром. Ангелы учинили переполох и рыскали в поисках беглеца, то есть меня, а Хилаэль рвался в первые ряды и залетел слишком далеко.
Вот его за такое рвение и взяли.
Усмехаюсь двусмысленности фразы и подхожу к кровати.
Хил со связанными руками без сознания лежит на измятых простынях. Расслабленный, измученный, красивый. И грязный. Нет, его обтёрли салфетками, но он всё равно грязный. К тому же ноги его широко разведены и видно, как подтекает сперма. Это так заводит, что еле сдерживаюсь, чтобы не наброситься на спящего приятеля.
Залезаю на кровать, склоняюсь над Хилом, дотрагиваюсь пальцами до губ.
В этот рот только что вставляли член, трахали, кончали в него. Всего час назад эти губы были невинны, а теперь…
Касаюсь их языком, облизываю, проникаю внутрь.
Меня охватывает какое-то неописуемо упоительное чувство. Не могу его понять, но оно мне нравится, нравится делать то, что делаю.
Отрываюсь от губ Хила, веду влажную дорожку по щеке к шее, вдыхаю смесь запахов кожи, волос, пота и спермы, вдыхаю запах секса. Тихо урчу и начинаю целовать шею, оставляя уже свои засосы.
Хил ворочается, мычит и через несколько секунд открывает глаза. Я выпрямляюсь и смотрю на него, растерянного, непонимающего, что происходит. Пара секунд — и воспоминания оживают в его памяти, а глаза наполняются ужасом, болью и отчаянной надеждой.
— Меирэль… — шепчет он. — Ты жив.
— Рад тебя видеть. Слышал, ты искал меня, — улыбаюсь и замечаю на груди белую каплю. — О, ты здесь немного грязный, я протру.
Выхватываю салфетку и начинаю обтирать его грудь. Нежно, плавно, больше ласкаю, чем протираю.
— Что ты делаешь… здесь? — переглатывает Хил, следя за моими руками.
— Вытираю тебя. Разве не видишь?
Придаю голосу лживую мягкость, пытаясь скрыть хищные интонации. Мне нравится видеть Хила таким беспомощным, таким бессильным.
— Ты тоже у них в плену? Развяжи меня, пожалуйста, — просит он, а голос начинает дрожать.
— Нет, — качаю головой, спускаясь рукой ниже, к животу. — Так ты мне больше нравишься.
— Меирэль…
— Забудь это дурацкое имя, Хил. Меня теперь зовут Мэйкюи.
Отбрасываю бесполезную салфетку и просто беру его член в руку. Хил зажимается, пытается вывернуться, но я не пускаю, наваливаюсь сверху, не слушая криков и просьб отпустить, целую его грудь, а пальцами поглаживаю член, играюсь с ним, чувствую, как он дрожит, наливается похотью. Свободной рукой скольжу ниже, нахожу вожделенную дырочку, надавливаю, проникаю внутрь пальцем. Там мокро от спермы, и палец скользит хорошо, так что сразу просовываю второй. Хил скулит, трепыхается, а я ласкаю его там. Демоны отлично растянули его, и мне остаётся лишь немного поработать пальцами, чтобы войти уже наконец.
Я хочу. Я жажду этого.
Резким движением сдёргиваю штаны, задираю разведённые ноги Хила и вхожу в него. В такого беспомощного, испуганного, молящего и молящегося.
И кажется, мерещится, что это не Хил, а я сам лежу сейчас под собой, закусываю губы, взываю о помощи. И хочется спасти, вытащить себя из той дрянной темницы, в которую меня посадили с рождения. Хочется снять оковы запретов, что врезались в мою плоть, в мой разум, в мою душу. Но знаю: бесполезно говорить словами. Я — тот, прежний я — не услышу, не восприму, не пойму. Слова бессильны. Они — пустота, невнятное сотрясение воздуха для глухого. Поэтому я начинаю говорить телом. Каждым толчком, каждым движением, каждым прикосновением я говорю.
Я рассказываю о дикой свободе, о пронзительности полёта без крыльев, об удовольствии, о нежности и страсти. Говорю не Хилу — себе. Себе! Я рушу свой собственный последний бастион. Темницу. Тюрьму. Врезаюсь всем существом в стены собственного мира, и они дрожат под напором, они трескаются, осыпаются, обращаясь в песок, в пыль, в ничто.
И из-под ещё не растаявших обломков начинает просачиваться Тьма.
Тёплая, мягкая, она заполняет меня собой, бежит по венам, струится. Моя собственная Тьма.
И только сейчас ощущаю, осознаю жгучую боль в спине. Боль, знакомую с детства и запомнившуюся на всю жизнь. Боль, которую ангелы терпят лишь один раз, а вот мне выпало два.
Боль от прорезавшихся крыльев.
*****
Стою на открытой террасе и смотрю на город. Негаснущие фонари становятся ярче, вспыхивают огнями окна, загораются паутины гирлянд. Слуха достигают звуки музыки и отдалённые крики. С крыш и подъёмников взлетают в небо тысячи демонов, и от их крыльев становится ещё темнее.