Ты любил меня за мои слабости (СИ)

Мой дом.
Осмотревшись, я вижу, что он совсем не изменился, словно и не прошло пяти лет. Словно мои мрачные воспоминания — просто кошмары, приснившиеся прошлой ночью. Я оказываюсь в холле. Слева от меня гостиная, а передо мной — деревянная лестница на второй этаж с белыми перилами. Справа располагается столовая, в которой по-прежнему стоит круглый деревянный стол с голубыми подушками для сидения. Мы с Канье вместе выбирали его. Он хотел чёрные подушки, а я голубые.
— Чёрный будет сочетаться с кожаными диванами, Эми, — говорит мне Канье. 
— Но он не будет сочетаться с голубым ковриком, который мы купим для столовой. То же самое касается салфеток и кухонных полотенец, которые тоже будут голубыми, — отвечаю я. 
Глаза Канье расширяются, и я быстро поясняю свои слова: 
— Нам нужны какие-нибудь другие цвета по мимо чёрного, парень. Голубой сделает дом светлее, и он — мальчишеский цвет, к тому же, мой любимый, — я удерживаю его взгляд и решительно приподнимаю подбородок. 
Канье тяжело вздыхает, а затем внезапно ухмыляется и поднимает меня на руки, отчего я удивлённо вскрикиваю. 
— Ну, раз это твой любимый цвет, то мы покрасим весь дом в голубой. 
Смотря в его сияющие глаза, я улыбаюсь и понимаю, что это и есть рай. В руках мужчины, который сделает ради меня что угодно. Даже покрасит весь дом в голубой.
— Эм, — голос мамы возвращает меня из воспоминаний, и я поворачиваюсь к ней. — Ты в порядке, милая?
— Да, мам, всё хорошо, — произношу тихо.
Пройдя в гостиную, я осматриваю пол, чёрные кожаные диваны, телевизор с тумбой и деревянный журнальный столик.
На стене висят всё те же фотографии в рамках.
Вот вечеринка Канье, которую он устроил, когда закончилось его служба в морской пехоте.
Вот мы с Канье собрались на мой выпускной бал.
Вот наше первое свидание. Канье сводил меня на поле для игры в гольф той ночью, где устроил пикник под деревом с китайскими фонариками. Я никогда не видела ничего красивее.
Вот я окончила среднюю школу.
Вот я в бикини. Мы с друзьями часто купались в реке Вэлли.
Вот мы с Канье стоим перед этим домом в тот день, когда купили его. Тут мы собирались строить семью.
От воспоминаний у меня кружится голова, в ушах раздаётся звон. Понимая, что скоро распадусь, я хватаюсь за диван, чтобы не упасть.
Мне нужно остаться одной.
Сделав глубокий вдох, я беру себя в руки, чтобы попросить маму уйти.
Оборачиваясь, я вижу, что она пристально за мной наблюдает:
— Спасибо, что привезла меня. Я хочу немного вздремнуть. Созвонимся вечером, хорошо?
Я не уверена, что мама видит на моём лице, но она не спорит.
Слава Богу.
— Конечно, милая. Устраивайся, поговорим вечером.
Крепко обняв меня, она выходит из дома и закрывает за собой дверь.
Я смотрю на дверь, которую мама только что закрыла. Она покрашена в светло-голубой цвет, и в центре её верхней половины стекло, через которое нельзя увидеть, что происходит дома или во дворе.
Внезапно ощутив соль на губах, я отвлекаюсь от рассматривания двери и, повернувшись в сторону гостиной, снова начинаю разглядывать все фотографии.
Зачем я делаю это с собой?
Я прикрываю рот рукой, пытаясь сдержать крики, которые норовят сорваться с губ, и поднимаюсь на второй этаж. Мне необходимо сорваться, и я хочу сделать это в душе. Если я пролью слёзы там, то они не будут настоящими. Они смешаются с водой и не будут считаться.
Я помню всё так, словно это было вчера. Подняться по лестнице, повернуть направо, пройти мимо гостевой комнаты с белыми занавесками. Туалет находится в конце коридора, а ванная — справа от него. Комната слева раньше принадлежала нам с Канье, и там тоже есть ванная. Туда я и направляюсь, желая закрыть как можно больше дверей за собой и отгородиться от мира.
Войдя в комнату и закрыв дверь, я чувствую себя так, будто вернулась в прошлое, потому что тут совсем ничего не изменилось.
Здесь по-прежнему белый потолок, светло-голубые стены и два небольших окна над кроватью, по сторонам от которой стоят тумбочки. Справа от кровати — эркер с банкеткой. Белые кружевные занавески сдвинуты в сторону, и я пытаюсь вспомнить, было ли это так в последний раз, когда я находилась в комнате. Мне не удаётся найти это воспоминание — кошмары затмевают все драгоценные моменты, что у меня есть.
Взглянув налево, я замечаю, что на кровати что-то лежит, и резко втягиваю воздух. Это моя книга «Ромео и Джульетта». Медленно подойдя к кровати, я беру пьесу дрожащими руками, и из неё что-то выпадает. Наклонившись, обнаруживаю, что это засушенная роза, моя засушенная роза. Моя роза. Канье подарил мне её в день моего выпускного бала. Надев её мне на запястье, он прошептал: «Я люблю тебя, Эми. Однажды вместо розы на запястье, я надену кольцо на твой палец».
Я носила её всю ночь. Носила её во время медленных танцев и украденных поцелуев. Носила её, когда мы с Канье впервые занялись любовью под звёздами на берегу Миссисипи. На следующий день я засушила розу, зная, что хочу хранить её вечно.
Я могу описать это только одним словом — наслаждение. Наслаждение проносится по моему телу с молниеносной скоростью. Все подружки говорили мне, что в первый раз будет больно, но я не чувствую ничего подобного. Я просто чувствую себя живой. Я чувствую себя так, словно по-настоящему начала жить только тогда, когда ощутила это прекрасное, редкое и опьяняющее чувство. 
— Ты в порядке, красавица? 
Открыв глаза, я вижу, что любовь всей моей жизни смотрит на меня. Канье. Я ухмыляюсь, и он, наклонившись, набрасывается на мои губы. Такие — мои любимые. Я обожаю, когда он целует меня так, словно я — та, ради кого он живёт. 
Разорвав поцелуй, Канье выходит из меня, и, когда я одеваюсь, захватывает меня в крепкие объятья. 
— Я люблю тебя, Эми. Только тебя. Навсегда. 
Вздыхаю в его руках. Он идеален. 
— Я тоже люблю тебя, Канье. Ничто никогда не разлучит нас. Мы с тобой будем вместе. Всегда. 
Пока он обнимает меня, я смотрю на розу на своём запястье и думаю о том, как же мне повезло.
Одинокая слезинка скатывается по моей щеке и падает на розу.
Между страницами книги все ещё что-то лежит, и, открыв её, я обнаруживаю, что это кулон. На серебряной цепочке висит стеклянный шарик, заполненный лепестками розы. Моей розы.
На той странице, где лежит кулон, теперь выделены слова.
«Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте».
Закрыв пьесу, я прижимаю книгу и кулон к груди. Смотря на свою розу и чувствуя себя потерянной, я медленно опускаюсь на ковёр, когда ноги больше не в состоянии меня держать.
Пока я продолжаю рассматривать напоминание о том, как много возможностей у меня было, по моему лицу струятся слёзы. Когда-то весь мир был у моих ног. Когда-то я была идеальной и неиспорченной.
И эта жизнь, удивительная жизнь, была у меня отобрана. Дьявол отнял её, а взамен уничтожил мою душу, мой разум. Он наградил меня шрамами, которыми я теперь уничтожаю свою семью.
Ненавижу Марко. Ненавижу Донована. Ненавижу их всех! Ненавижу этот мир и ту себя, которую он создал.
Опустившись на пол, я теряю контроль над своими всхлипами. Они исходят от самого моего сердца и срываются с губ. Я плачу, потому что никто не в силах вернуть мне жизнь, которая была у меня отнята.
Проснувшись от стука, я приподнимаю голову и тут же издаю стон, понимая, что отлежала шею. Потягиваясь, осознаю, что уснула на полу в спальне, причём в слезах.