Узел (СИ)

— Вы очень умны.
— Да чего уж там, Коленька, скажи сразу, что я гениальна.
— Ага. У вас можно многому научиться. А еще вы добрая и понимающая…
— Бурков, — смеюсь, — лесть, конечно, всегда приятна, особенно начальнику. Но надо уметь льстить тонко. Я регулярно деру тебя как Сидорову козу, ты частенько засиживаешься допоздна, выполняя мои поручения. Сейчас я иду в ресторан отдыхать, а ты будешь полночи ковыряться с отчетом. Я добрая?
— А еще мне нравится, что вас все боятся.
— Не все.
— Не все, но те, кто у вас в подчинении.
— Вот и поддерживай мой авторитет, не позорь отдел.
— Само собой, Анастасия Владимировна.
Эх, Коля, Коля…
Это все бабское воспитание. Без отца рос Колька, с мамой и бабушкой.
Я регулярно деру Буркова как Сидорову козу именно потому, что его можно чему-то научить. Был бы он безнадежный дебил, давно бы уже выпнула из отдела. А так, пусть трудится, у него есть все шансы вырасти хорошим спецом.
Голова раскалывается, в глазах будто песок насыпан. Одно радует: на улице тепло и сухо, можно не застегивать пальто и не бояться застудить ноги в туфлях.
— На, — ставлю на стол питьевой йогурт. — Съешь, а то испортится. Купила в обед, но так и не выпила. Не тащить же домой. Чтобы не вздумал мне тут с голоду умереть.
— Анастасия Владимировна, — довольно улыбается Николай и лезет в нижний ящик стола. — Возьмите таблеточку от головы. Вечер. Пятница. Вам надо быть в форме… мало ли…
— Ну ты и хам, Коленька, — выдавливаю таблетку из блистера, Бурков тем временем кидается за стаканом воды.
— Выглядите — отпад.
— Вот этого я у тебя не спрашивала. — Делаю пару глотков и выхожу из кабинета. — Цветы забери, жене подаришь!
— Хорошо, Анастасия Владимировна. Веселого вечера!
— Не забудь карточку из букета вынуть!
Вечер будет веселым, уже чувствую.
Выезжая с парковки, звоню Леднёву.
— Ник, я сегодня без обеда и ужасно голодна. Если придешь первым, закажи мне что-нибудь тоже, как раз приеду. Иначе съем тебя.
Никита смеется и обещает стейк с кровью.
Второй… Он первый, Коленька! Леднёв всегда первый!
***
Борис Сергеевич ждет меня в первом зале за круглым столиком у стены. Завидев меня, мужчина тут же поднимается с места, чтобы отодвинуть стул.
Тихая полусонная атмосфера, пронизанная духом старины, позолоченный канделябр на три свечи, все так романтично…
— Добрый вечер, Анастасия.
Ненавижу «Анастасия» без отчества.
— Здравствуйте, Борис Сергеевич.
— Нам пора перейти на «ты», — замечает он с самодовольной ухмылкой.
— Воды без газа, пожалуйста, — говорю подошедшей официантке, игнорируя предложение Бориса Сергеевича. — Извините, у меня мало времени. Вы просили уделить вам пару минут. Пара минут у меня и есть.
— Пара минут — условно.
— Что поделать, не для меня.
У каждого есть свои принципы и правила. Я не могу позволить Панкратову угощать себя, если не собираюсь в будущем иметь с ним какие-то дела. Не тот случай. Таким людям нельзя давать повод. Самый невинный разговор будет принят за обещание продолжения.
— Хотя бы бокал вина?
— Нет. Я за рулем.
Он раздраженно вздыхает, — видно, не на то рассчитывал, — но все же сохраняет благодушное настроение. В общем-то, я не верю, что мой отказ его сильно расстроит и вгонит в депрессию.
— Вам понравились цветы?
Угу, будто ты их сам для меня выбирал.
— Конечно. Любой женщине приятно такое внимание. Мне тоже. Но больше не нужно.
— Почему же?
— Вам стоит приглядеться к особам помоложе. И поглупее меня. Простите за прямоту, я не стану вашей любовницей и не буду лоббировать ваши интересы.
Даю ему время осмыслить сказанное. Пью воду, чтобы протолкнуть застрявшую в горле таблетку. Отвратительное ощущение, хуже этого только застрявшая в горле кость.
— Я вас недооценил, — то ли спрашивает, то ли констатирует он. В это время, как мне кажется, Панкратов разглядывает меня с особым интересом. И меня, и стол, практически пустой с моей стороны, и бутылку вина, которую ему придется распить в одиночестве.
— Возможно.
— Лихо… — задумчиво поджимает губы и барабанит пальцами по льняной скатерти.
Я не опускаю взгляд на его руку, смотрю только в глаза.
— Чтобы уложиться в пару минут…
— Неужели вы не допускаете, что заинтересовали меня просто как женщина? Вы же яркая, красивая… Что это? Неуверенность? — Панкратов пружинисто подается вперед, и теперь я разглядываю его с той же внимательностью, какую минутой раньше проявил он сам.
Сколько ему? Лет пятьдесят? Холеный, загорелый, с сытым взглядом. Чуть раздавшийся, но в хорошей форме для своего возраста. Может ли Борис Сергеевич просто меня захотеть? Запросто. В человеке заложено яростное стремление лишь к тому, чего у него нет. В мужчинах это стремление развито особенно сильно. Они яростно хотят именно тех баб, которых поиметь не могут. Простыми словами, чем ты недоступнее, тем желаннее.
— Я даже допускаю, что НЛО все-таки существует, — улыбаюсь, как мне кажется, милой улыбкой. — Я похожа на неуверенную в себе женщину?
— Откуда же столько скепсиса?
— Слишком хорошо знаю, сколько есть желающих использовать возможности пресс-службы Мосгорнаследия. Но дело не только в этом… — доверительно понижаю тон,
— просто денег — мне мало. Мне нужно кое-что еще. Вы же понимаете, о чем я. К сожалению, томление сердца за деньги не купишь. Или не купишь — к счастью.
— С этим трудно спорить, — с полуулыбкой соглашается он.
— Мне пора, меня ждут.
  
Глава 10
 
 
Перемирие — это еще не конец войны…
 
Настя
 
— Надеюсь, про стейк с кровью ты пошутил.
— Про стейк — нет, про кровь — да.
— Это хорошо. Никак не могу заставить себя давиться полусырым мясом, будь оно хоть трижды сочное и нежное.
Мы разговариваем. Болтаем обо всем, но молчим о большем. Леднёв рассказывает что-то о друзьях, о каких-то близких и не близких ему людях, о политике, спорте. О чьей-то правде и чьей-то вине. Он иногда упоминает свою любовницу, рассказывает про свою мать. И никогда о себе!
Я больше не могу слышать ни о его любовнице, ни о его матери, я хочу услышать что-нибудь о нем. Но о себе он молчит.
— Филипп предложил переехать к нему.
Никита замолкает, поднимает на меня глаза. Какие-то доли секунды смотрит, не отрываясь, затем обводит взглядом пространство перед собой, будто ощупывая каждый предмет.
— Ты ревнуешь? — Боже, я узнаю этот взгляд. Точно жертву ищущий. Или соперника.
— Нет, — равнодушно отрицает он. — Так что ты решила?
— Я еще думаю. А ты ревнуешь. — Меня не обманешь, я слишком хорошо знаю эту опасную искру в его глазах.
— Ревновать? К этому художнику? С которым ты умираешь от скуки? — слишком пренебрежительно и нервно для неревнующего отзывается Ник. — К этому слабаку? Нет, не ревную.
— С чего ты решил, что я с ним умираю от скуки. И почему он слабак? Ты же его совсем не знаешь.
— А мне и не нужно его знать. Был бы сильный, женился бы на тебе.
— Вдруг я этого сама не хочу?
— Конечно, не хочешь. Тебе и мазня его неинтересна.
— В этом нет никакого открытия. Ты прекрасно знаешь, я никогда особенно живописью не увлекалась.
— Дело не в увлечении искусством.
— А в чем?
— Маленький ребенок вряд ли напишет шедевр, но любящий родитель вставит его мазню в рамочку и повесит на самое видное место. А ты Филькины картины повесила на кухне.
— И что? Кухня — женское место.
— Только не для тебя. Сколько ты там проводишь времени? Когда готовишь, стоишь спиной. Если сядешь за стол, тоже будешь сидеть спиной. Чтобы видеть эти картины, надо стоять перед столом. А пить кофе или есть стоя — не очень удобно.
— Иди к черту. — Не хочу с ним спорить. Наверное, потому что он прав. Но это совершенно ничего не меняет.