Спецназовец. Взгляд снайпера
– Вот именно, – проследив за направлением его взгляда, сказал Молоканов. – У нас даже личность убитого не установлена, с ним возни – непочатый край. Отпечатки пальцев, медицинская карта, жену его надо на опознание вызвать, а она, чтоб ей пусто было, сейчас где-то в Средиземном море болтается… Вот же угораздило! Как ее теперь оттуда достать? Это ж надо с туристической фирмой созваниваться, узнавать, что за тур, на каком судне, как с ними связаться… Тьфу!
– Насчет курорта – это была твоя идея, – нейтральным тоном напомнил Арсеньев.
– Да кто же мог знать! – вполголоса, но с огромной досадой воскликнул Молоканов.
– Да, – вздохнул Арсеньев. – Знал бы, где упасть… Нет, правда! Если б меня на его место, – он кивнул на окно, – не приведи бог, конечно, но если вдруг, – так я бы предпочел отсидеть за неумышленное, чем вот так-то…
– Каждый сам виноват в своей смерти, – процитировал Молоканов. – Это он сам мне сказал, когда объяснял, что нечего, мол, той бабе было ночью на дорогу выходить, да еще беременной и с ребенком.
– Просто удивительно, какие иногда среди людей попадаются козлы, – восхитился Арсеньев. – Правда, доился этот козел неплохо. Сука все-таки этот Зулус! Такую жирную рыбину с крючка сдернул! Я-то на его бабки по привычке рассчитывал, кредит взял…
Молоканов едва заметно искривил и без того кривой рот, и капитан, давно изучивший все тонкости его мимики, воздержался от дальнейшего развития затронутой темы. Тем более что покойный Журбин (если, как верно подметил майор, это и вправду был он) являлся далеко не единственной и даже не самой упитанной дойной коровой в их стаде. Так что жаловаться капитану Арсеньеву было, по большому счету, не на что, да и беседовать о таких вещах, стоя в нескольких метрах от живого следователя прокуратуры, конечно, не стоило. В отличие от Журбина, Арсеньев не придумывал себе оправданий и не искал компромиссов между тем, что можно, тем, что должно, и тем, чего хочется. То, что он думал и чувствовал, никого не касалось и никому не было интересно; значение имели только поступки – выражаясь юридическим языком, деяния, – и то, как эти деяния трактуются в уголовном законодательстве.
– Надо будет проверить этого тракториста, – вторгся в плавное течение его мыслей привычно тусклый, будто стертый от долгого употребления, голос Молоканова.
– Какого тракториста? – машинально переспросил капитан, но тут же спохватился: – А, безутешного вдовца! Проверим, конечно. Хотя куда ему!.. Да и почерк, согласись, знакомый.
– Любой почерк можно подделать, – напомнил майор.
– Не так-то это просто, как кажется, – возразил Арсеньев. – Ты видал, какой срез? Как бритвой! Везде одно и то же: один, максимум два удара, и дело сделано. Это не нож и не топор, а… я даже не знаю что!
– Меч, – насмешливо подсказал Молоканов. – Помнишь, как в «Трех мушкетерах» миледи казнили?
– Миледи… – Арсеньев в сердцах сплюнул на землю. – Вот же сука!
Он вспомнил тело, лежащее грудью на подоконнике, свесив наружу руки со скрюченными, будто норовящими ухватить прохожих за волосы, пальцами, и его передернуло. Труп обнаружила жительница соседней деревни, ежедневно развозившая по дачам молоко после утренней дойки. Он был отлично виден с улицы, и несчастную тетку едва не обнял кондратий, когда она осознала, что, собственно, видит. Судя по результатам осмотра места преступления, убийство произошло в комнате, а в окошко труп выставили специально, чтобы его поскорее нашли.
Зулус был не просто маньяк, убивающий ради наслаждения самим процессом, а маньяк идейный – из тех, что мнят себя борцами за справедливость, чуть ли не спасителями человечества. Очень многие люди – и таких, пожалуй, подавляющее большинство, – вроде бы все про себя зная, всю жизнь ищут соринки в чужом глазу, не замечая в собственном суковатого бревна. Внешних проявлений этого природного свойства человеческой натуры хоть отбавляй, от ворчливых комментариев в адрес героев телевизионных программ до громких выяснений отношений, плавно переходящих в драки с более или менее тяжелыми последствиями, и от обыкновенных сплетен до написания кляузных посланий в компетентные органы. Но время от времени – к сожалению, не так уж и редко – социум производит на свет деятельных уродов, которые, сами будучи весьма далекими от совершенства, ничтоже сумняшеся берутся переделывать мир в соответствии со своими представлениями об его идеальном устройстве. А поскольку управлять климатом, двигать горы и влиять на мировую политику они не в состоянии, эта переделка неизменно сводится к более или менее жестокому и изощренному физическому устранению лиц, чей моральный облик и образ жизни не соответствуют упомянутым идеальным представлениям.
Как раз таким уродом, судя по всему, и был Зулус. Он не писал вызывающих писем в судебные и следственные органы, не дразнил их сотрудников по телефону, как это делают некоторые маньяки в кино и литературных произведениях, а просто оставлял свои жертвы там, где их было невозможно не обнаружить, – правда, не полностью, за вычетом некоторых деталей.
Жертвами его, независимо от возраста, пола и общественного положения, становились люди, в различное время тем или иным путем избежавшие ответственности за совершенные ими тяжкие преступления – грабежи, убийства, изнасилования, а также воровство и мошенничество в особо крупных размерах – либо понесшие наказание, показавшееся маньяку неоправданно мягким. Покойный ресторатор Журбин идеально подходил под это определение, и, разглядывая жуткое пятно на кремовой штукатурке, капитан Арсеньев подумал: «А хорошо все-таки, что маньяки – люди строгих правил! Не дай бог, Зулусу взбредет в голову идея чуточку расширить диапазон, и он начнет казнить не только оставшихся безнаказанными преступников, но и тех, кто помог им ускользнуть от законного возмездия!»
Он машинально потер ладонью шею. Казнить… Вот именно, казнить! Иначе то, что вытворяет эта сволочь, просто не назовешь. Везде одно и то же: полное отсутствие следов борьбы и плавающий в луже крови труп, с которым поступили в точности так, как палач из Лилля в упомянутом Молокановым романе поступил с небезызвестной миледи. Как будто человеку и впрямь зачитали приговор, а потом поставили на колени и снесли башку одним молодецким ударом. Как будто этот сукин сын, совершенно потеряв страх, и вправду таскает на дело ржавый двуручный меч или даже гильотину…
В принципе, капитан Арсеньев относился к Зулусу вполне нейтрально, как к части своей повседневной работы. Немного раздражало, что его никак не удается поймать; дело тянулось уже полтора года, счет жертв все это время рос, начальство бесновалось, требуя результатов, но Зулус оставался неуловимым. Все предпринимаемые оперативные мероприятия давали отрицательный результат: таинственный охотник за головами, получивший свое прозвище по названию известного африканского племени, практикующего в отношении своих недругов такие же методы, непринужденно обходил все засады и ловушки, расставляемые на него участниками следствия. Головы убитых этот псих забирал с собой прямо как настоящий зулус, и ни одну из них до сих пор не удалось обнаружить. Эта скверная привычка тоже бесила оперативников и следователей, поскольку периодически добавляла им работы, затрудняя опознание жертв.
Правда, как только что сообразил Арсеньев, к данному случаю последнее не относилось.
– Слушай, – поделился он своим открытием с Молокановым, – а на кой ляд нам его жена?
– Чья? – переспросил задумавшийся о чем-то своем майор.
– Да Журбина! Он же прямехонько из-под следствия! Вот же подфартило человеку: только что выслушал оправдательный приговор по делу о двойном непредумышленном, и тем же вечером – кирдык!
Он резко чиркнул ладонью по кадыку, иллюстрируя свои слова.
– На себе не показывай, – буркнул Молоканов. – И что?..
– Так у него ж наверняка пальчики откатали! Так что пусть себе его женушка пока побудет в блаженном неведении. Зачем человеку отдых портить? Оно и нам спокойнее – и хлопот меньше, и вообще…