Любовь без мандата
– Правильнее было бы грохнуть!
– Ну, этого я не слышал, хотя тебе, конечно, виднее…
– Я не могу без нее… Я ее люблю.
– Что? После всего!
– После всего…
Конечно, вызволяя Катьку, я по-слюнтяйски часто использовал разные производные от слова «любовь». Я делал это нарочно… Тактика. Но тайная правда заключалась в том, что даже после всего случившегося я не хотел ее терять. Я хотел, чтобы она была рядом – раздавленная, униженная, беспомощная – и оттого особенно нежная. Может, это и есть любовь? В конце концов, раньше словом «чахотка» называли любую болезнь, если человек чах. А я – чах, потому что в кулачке у этой стервы была зажата моя игла!
– Что ты предлагаешь? – пожал плечами Кирпиченко.
– Ее надо напугать. Так напугать, чтобы она на всю жизнь запомнила: от меня ей никуда не деться. Никуда!
– Ну-у нет! Вы будете друг друга пугать для полноты чувств, а мои ребята подставляться! Эх, Шарманов, всегда тебе какие-то стервы нравились.
– Ваня, помоги! – попросил я. – Ради нашей дружбы! Я же тебе никогда не отказывал…
– Хорошо. Мы ее напугаем, но ты с ней расстанешься. Навсегда. Я не хочу, чтобы однажды мне пришлось считать количество дырок в твоей башке!
– Не могу без нее! – повторил я, повесив буйну голову.
– Я тебя предупредил, – ответил Ваня голосом джинна, выполняющего последнюю просьбу зануды Аладдина.
Штурм Катькиной квартиры громилами спецназа, прикрывающимися металлическими щитами (для достоверности их предупредили, что внутри вооруженная банда), навсегда запомнился соседям и случайным очевидцам. Представляю, что пережила Катька, когда дверь ее квартиры обрушилась на пол под мощными ударами и мужики в камуфляже и черных масках с матерщиной вместо «ура» ввалились в ее уютную квартирку, любовно обставленную и украшенную настоящим Зверевым и Митьками.
Мой психоаналитик, член-корреспондент Академии педагогических наук и лауреат премии имени Ушинского, уверяет, что воспитание – это процесс нанесения зарубок на психику. Без соответствующей зарубки изменить поведение невозможно. Чем сильнее недостаток – тем глубже должна быть зарубка. Если это действительно так, то моя зарубка получилась что надо – до кости, до самого мозга стервозной Катькиной кости!
Я забрал ее через день из Лефортова, тихую, жалкую, растерянную…
– Зачем ты это сделала? – спросил я, усадив ее в машину.
– Это не я…
– А кто?
– Когда-нибудь расскажу.
– Когда?
– Когда пойму, что ты меня действительно любишь…
Я сделал вид, будто поверил. В конце концов, и она тоже имела право поиграть этим безразмерным словом «любовь». Главное – Катька стала ручной голубицей. Как и требовали Гоша с Тенгизиком, она безвылазно сидела дома, читала по-французски Пруста. Когда я возвращался из офиса, Катерина угощала меня ужином, всякий раз изобретая с помощью поваренной книги что-нибудь необыкновенно вкусненькое. Я ел, а она смотрела на меня с такой нежностью, с какой обычно кормящие матери смотрят на сосущего младенца.
– Десерт будешь? – спрашивала она.
– Конечно, – отвечал я.
И мы падали в постель, как в небо. Иногда среди ночи я вдруг открывал глаза, вглядывался в ее спящее лицо и скрипел зубами от нестерпимых приступов нежности.
«Прав, прав старый бисексуал Шекспир: самые лучшие жены выходят из укрощенных стерв!»
13. Бологое– Это что за остановка? – Павел Николаевич отогнул краешек занавески с синей надписью «Красная стрела».
За окном началась пристанционная суета огней.
– Остановка может быть только одна – Бологое. Других нет, – ответил я.
– Отлично! Жизнь кидается в нас розами.
– Почему?
– А потому что винцо-то у нас как раз кончилось! – Он кивнул на пустые стаканы с бордовыми ободками на донышках. – У вас ничего нет?
– Вообще-то я не пью.
– Я заметил. А вам интересно то, что я рассказываю?
– Любопытно.
– Ох уж эти мне писатели – «любопытно». Берете сюжет?
– Я еще не знаю, чем все закончится…
– Узнаете. Берете?
– Беру. Думаю, может получиться неплохая повесть. А что вы с ней будете делать, с рукописью?
– Сначала прочитаю.
– И?..
– Сожгу.
– Тогда я не буду писать.
– Почему? Какая вам-то разница? Вы же получите свои деньги.
– Может быть, вам все равно, как зарабатывать, а мне не все равно…
Поезд, полязгивая, начал тормозить. Теперь уже я отогнул занавеску: на освещенной платформе стояли два милиционера и женщина с огромным баулом, к которому был привязан большой плюшевый медведь.
– Толик, – негромко позвал Павел Николаевич.
– Спит, – предположил я.
– Исключено.
И действительно – через мгновение дверь отъехала в сторону и появился сосредоточенно-бодрый телохранитель.
– Давай-ка организуй, пожалуйста, нам чего-нибудь легонького! Чтобы без эклектики… Сколько стоим?
– Двенадцать минут.
– Успеешь. Давай!
Толик ушел выполнять задание. Поезд остановился, а потом чуть подался назад.
– Я пошутил. Я спрячу вашу рукопись, – после долгого молчания произнес Павел Николаевич.
– Куда?
– Догадайтесь!..
– Попытаюсь.
– А ведь я знаю, о чем вы еще хотите спросить. – Он посмотрел на меня значительно.
– О чем?
– О том, как можно было после такого оставлять ее у себя, да?
– Нет, как раз это мне понятно… Наверное, очень приятно – чувствовать себя укротителем!
– Да, это упоительно! По той же причине люди держат в своих домах хищных зверей. Представляете, вы входите в квартиру, и о ваши ноги трется не какая-нибудь киска, которая купила бы «Вискас», а самая натуральная рысь или даже пантера… Здорово, правда же?
– А если в горло вцепится?
– Во-от! Но ни один укротитель не верит в то, что его сожрут. Других жрут, а он не верит. И в бизнесе то же самое – у меня уж стольких друзей грохнули. А меня не грохнут. Только так. Иначе нельзя… Поэтому я и взял ее с собой в Майами. А ведь сначала не хотел. Как чувствовал… Но ведь она совсем ручной была. С парашютом ради меня прыгнула. Представляете – с парашютом! Вы когда-нибудь прыгали с парашютом?
– Нет.
– Вы несчастный человек. Хотите попробовать?