Хореограф

Маневр удался – он отвернулся от Марина и направился к берегу. И море, наигравшись, успокоилось. Залевский двигался следом, чуть в стороне, стараясь не выглядеть конвоем. Как он намерен был возвращаться, если бы не Марин? Похоже, выбился из сил. Залевский подплыл ближе, подставляя плечо, но парень шарахнулся в сторону – не принял помощи. Он был теперь не один, и этого было довольно: его отпустило паническое состояние, утихла внутренняя истерика. А Залевскому уже виделось, как он выносит этот мягкий податливый комок страданий из пучины.
– Я буду звать тебя Му-му. Моя Муму, сиквел «Спасение», – пообещал он парню.
– Только попробуй.
– И что ты сделаешь? – усмехнулся хореограф.
– Точно утоплюсь. Или язык тебе отрежу. Будешь объясняться танцем. С кем на цыпочках, с кем вприсядку.
Залевскому показалось, что его поймали на горячем, на таком горячем, какому и названия нет.
– Лучше утопись, – ответил он. – И черт с ним, с сиквелом.
Выбравшись на берег, мальчишка обессилено рухнул на подстилку. И только теперь Марин заметил его кровоточащую сквозь налипший песок ступню. Принес в сложенных горстью руках морскую воду и вылил ее на ногу. На своде стопы обозначился порез.
– Что это? Меня укусила какая-то хрень? Нога начнет гнить и отвалится? – спросил юноша нарочито грубо, как показалось Залевскому, стараясь выглядеть невозмутимым.
– Не думаю. Скорее всего, ты порезался ракушкой. Кожа слишком нежная.
Хореограф ловко закинул парня на плечо и понес в дом.
– А-а-а!!! Мне неудобно! – кричал мальчишка. И в этом его крике не было протеста. В нем звучало плохо скрытое ликование: его несли сильные мужские руки.
И оба как будто боялись поверить в происходящее, будто спугнуть севшую на раскрытую ладонь птицу.
– Всем удобно, а ему – нет… – ворчал хореограф. – Нормальная поддержка. Не виси, как тряпка. Разогнись, напрягись, тянись.
– Я ж тебе не балерина!
Дома чувствовал, что руки еще полны им, еще не ушло ощущение его тяжести и тепла, а от обращенной к нему медленной улыбки уже ухало в подвздошье, сотрясая тело. Как ему переключить свой мощный агрегат, вырабатывающий любовь?
Марин дезинфицировал рану, оказавшуюся не глубокой.
– Дуй, дуй! – вопил пострадавший, и Марин дул изо всех сил. Но кровь продолжала сочиться. Залевский давно не видел таких не истерзанных, таких гладких ног. И по этой влажной гладкости текла кровь. И он стирал ее своей рукой. Почему ему никогда не приходило в голову воплотить на сцене образ текущей крови? Рана… от безжизненной створки уже мертвой ракушки-пустышки, от сущей безделицы, вспоровшей живую плоть без всяких намерений, без корыстной цели поживиться… Избавление от боли: дуть изо всех сил. Всем вместе. Образ, вполне возможный на сцене, вполне читаемый… Все дуют на умирающего, чтобы облегчить его страдания… Нет, глупость. Слишком лобово. На сцене в этом эпизоде невозможно воссоздать интимность, которую он остро ощущал в эту минуту: он вдыхал в открытую кровоточащую рану свою любовь. Хотя…
– Эй! Что ты делаешь? Куда тебя унесло? – мальчишка заглядывал Марину в лицо, щелкал пальцами перед его носом и улыбался.
– Переклинило, – очнулся хореограф и помотал головой. Стало быть, он, Залевский, досадно оплошал, приняв его вопли за чистую монету. А мальчишка просто хотел, чтобы о нем заботились.
Парень приложил к порезу обрывок салфетки.
– Подожди, я пластырь найду, – сказал, поднимаясь с колен, Залевский.
Когда он вернулся с аптечкой в руках, кровь уже перестала сочиться.
– Только в детстве мы кусочек газеты приклеивали, салфеток под рукой не случалось, – пояснил мальчишка. – Ну, а теперь придется отрабатывать поддержки! – засмеялся он, потирая руки. Взобрался Марину на закорки и велел нести себя в шек – пришло время обеда.
Ногу все-таки заклеили и забинтовали от греха подальше. Залевский знал, что здесь легко можно было подцепить любую заразу – Индия входила в печальный список тех немногих стран, где еще оставались больные лепрой.
Первая в жизни «заграница» сильно разочаровала юного туриста. Он пенял Залевскому, что даже в его провинциальном городе всё намного приличней.
– За приличным надо было ехать в Европу, – ворчал Марин и выслушивал обидное «какого же черта мы приперлись сюда?»
– «Приличному» надо соответствовать, – объяснял Залевский, – а я езжу расслабляться. И вообще, здесь легко.
– Ну, в этом смысле да. Здесь даже с соткой баксов ты король, тебя облизывают.
– Тебе важно чувствовать себя королем?
– Конечно. Я хочу, чтобы меня облизывали.
– Я думал, ты мир посмотреть хочешь.
– Знаешь, я сейчас подумал, что в Европе мне каждый официант казался бы королем. А я себе – нищим лошарой.
– Ты так озабочен статусом?
– И статусом и деньгами. Как все. Богатым и знаменитым обслуга не хамит. А мне хамит всегда. Я поэтому не хожу один в кафе. Только с кем-нибудь.
– Улыбайся обслуге, искренне улыбайся, дружелюбно, – посоветовал Марин. – Уверенные в себе люди улыбаются. Таким не хамят. Хамят понтярщикам, которые строят из себя господ. К тому же официант – это большей частью место работы студентов. Ребята параллельно учатся в университетах. И через пару-тройку лет станут инженерами, юристами, архитекторами. Перейдут в разряд господ. И будут дружелюбно улыбаться заступившим на их места студентам.
– Я – король, – сказал парень, и Залевский не стал возражать.
На шахматной доске и должны быть два короля. Только в этой партии он держал своего спутника за кого-то другого.
– Я иногда думаю, какого черта у детей такие разные возможности изначально. Кто-то родился в Москве, в состоятельной семье, а кто-то в глухой провинции, живет в нищей неполной семье. Я понимаю, что люди не могут родиться одинаковыми, но разве человечество не может договориться о равных стартовых условиях для всех детей? Хотя бы в богатых государствах, – поделился наболевшим мальчишка.
– А может, в этом и состоит божий замысел – в разных условиях и, следовательно, разном опыте? Может, именно разным опытом люди и интересны друг другу?
– А может, отсюда и войны, убийства, грабежи? Чисто из интереса друг к другу.
– Ну, искусственно созданное материальное и социальное равенство всех не есть панацея. Всегда найдутся более талантливые или более амбициозные. Захотят стать королями. И чтоб другие их облизывали. Кстати, я заметил, что провинциалы с опытом выживания, приехав в столицу, добиваются значительно большего, чем расслабленные москвичи. Землю роют, чтобы пробиться.
– А вот когда ты это заметил, ты не подумал, чего им стоил этот опыт выживания?
Думал? Да он им пользовался, обращая их к своему болезненному прошлому и извлекая из него нужные эмоции. Но мальчишке об этом знать необязательно.