Хореограф

И все же что-то настораживало его. Легкий наигрыш напоказ? Неужели этот грубоватый дуралей, веселый шкодник и коварный ревнивец может быть таким глубоким, таким чувственным на сцене, удивлялся Марин. Не померещилось ли ему тогда в клубе, не простоват ли парень на самом деле? Но Залевскому было легко с ним и его компанией, не возникало необходимости «держать лицо», блюсти имидж статусной персоны. Можно было отпустить себя, дурачиться, как с самыми близкими. Да и остались ли в его кругу такие? И вдруг ему показалось, что это игра. Они играли с ним в какие-то свои молодые игры, возможно, привычные, а может, и жили так – легко, играя людьми. И потом смеялись, вспоминая, как ловко подсадили человека на крючок и подсекли, как плотву. Игра как часть жизни, гость как завершение французского ужина – дижестив.
И вот уже фотографируют. Как же нынче без этого? Успеть порадоваться себе, налюбоваться собой! Залевский притянул к себе мальчишку. Ему вдруг отчаянно захотелось присмотреться к их парному портрету, проверить на какую-то совместимость, сочетаемость с этим человеком. Совместимость еще не «формулы крови», но хотя бы в реакциях. Потом снимались всей компанией, плотно прижимаясь друг к другу, чтобы поместиться в кадр, или от внезапного желания слиться в единый, фантастически прекрасный ком.
Впервые Залевский был в недоумении относительно того, как ему следует вести себя с человеком, как строить отношения с ним и чего от него ожидать. Он только чувствовал, что оторваться от него не в силах. Из всего калейдоскопа метаморфоз того вечера в сознание врезалось юное лицо и нервные мужские руки. Руки музыканта и завоевателя. Очевидный диссонанс ломал мозг. И этот человек по-настоящему волновал его. Он мог бы научить его танцевать, поставил бы корпус, что-то сделал с плечами… О чем это он?.. У мальчишки была на редкость хорошая осанка. Нет-нет, он понимал, что учить парня двигаться – только портить. И в его случае выразительно и драматично можно даже просто стоять. Но что-то хотелось с ним делать. Несомненно.
Прощаясь, Залевский пригласил всю компанию на свой спектакль. В назначенный день встретил лично у входа, проводил в гостевую ложу. И был ошеломлен: они не подошли к нему после окончания. Просто как-то растаяли вдруг в толпе. И он испугался, что им не понравилось, что они учуяли пустышку (им же было с кем сравнивать – с тем, от которого мороз по коже). Ускользнули, чтобы он не увидел их разочарованные лица, их усилия скрыть неловкость в необходимости отвечать на вопрос «ну как вам спектакль?». Чтобы он не услышал их откровенные и обидные реплики, на полуслове прерванные его появлением. Может быть, они чего-то не поняли? Или наоборот: поняли что-то такое, чего не понимает он сам, что по каким-то причинам не доступно его пониманию? Глупости! Не надо переоценивать совершенно сырой молодняк! И незачем себя накручивать. Просто он задержался за кулисами, а они, возможно, куда-то спешили. Но ему предстояло еще придумать, куда бы деться этой ночью от непрошенных мыслей и тошнотворного чувства унижения.
 
5
Утром проснулся все с той же мыслью, с которой уснул накануне: почему парень не подошел? Спектакль был, пожалуй, не самым простым для восприятия новичком. Марин следил за ним из-за кулис: парень грыз ногти. И это было странным, и, казалось, совершенно не характерным для него. А может, Залевский еще плохо его знал. Но подойти, поблагодарить… Или он не считает нужным проявлять обычную вежливость? Стоит ли вообще ожидать от этого человека учтивости? Вероятно, он вырос не в той среде, где она в ходу. Если бы он подошел, Марин объяснил бы ему что-то, хоть и не делал этого никогда. Но этому парню объяснил бы. Пригласил бы куда-нибудь посидеть, поговорил бы с ним о знаках и символах. Или парень все понял, и ему это не понравилось? Он его толком не знает. Точнее, совсем не знает. Видимая доступность отчего-то казалась обманчивой. Как и его показная простоватость. Но то, что творила с этим мальчиком сцена, делало его для хореографа неподсудным.
И еще вдруг всплыл застрявший где-то в подсознании вопрос парня: «А своя собственная история у тебя есть?». Тогда он показался ему наивным, дилетантским, а теперь вдруг задел. История? Своя? Никаких драм он припомнить не мог. Эпизоды его жизни не складывались в фабулу. Однажды к нему пришел меценат с царским подарком: предложил деньги на создание авторского театра. Счастье! Однажды его пригласил в проект ведущий телеканал – счастье, потому что это давало возможность засветить свой театр на огромную аудиторию. Но никакие перипетии не тянули на достойный сюжет, даже на хоть какой-нибудь. Не было интриги, драмы. Река его жизни не имела порогов и бурлила лишь постоянной занятостью.
Залевский дотянулся до лэптопа, приладил его на живот поверх одеяла и пустился на поиски, которые принесли ему нечто неожиданное: на сайте мальчишки был вывешен их парный портрет: артист хвастался поклонникам своим новым звездным другом – не устоял перед искушением. Они прильнули друг к другу щеками и улыбались в объектив. Только в глазах мальчишки плескались радость и озорство, а в его собственном взгляде сквозила напряженность и даже плотоядность. Марин поморщился: матерый хищник и его простодушная, доверчивая жертва.
И вдруг глаза хореографа выхватили комментарий, оставленный парнем под снимком: «Я и мой папа». В чем дело? Что за глупость? Или не глупость? Быть может, он предвидел истинные намерения Залевского и упредил попытку их реализации? Интриговал? Или это было наивно завуалированным желанием мужской дружбы, мужского покровительства? Мальчишка адресовал эту подпись ему или поклонникам, пытаясь предотвратить возможные кривотолки? Спасал репутацию, свою и Марина? Хореограф испытывал досаду и даже раздражение. Не желая мучиться догадками, он набрал номер телефона.
– Почему ты так подписал наше фото?
– Тебя напрягает? Могу убрать, – услышал он хриплый голос.
Похоже, разбудил парня.
– Нет, ничего… – усмехнулся Марин. – Пусть остается. Просто захотелось узнать, в чем прикол.
– Пьян был… и меня жестко распёрло. Башка – у-ля-ля…
– Понятно, – не поверил Залевский. – Ты сегодня занят?
– Представь, я сегодня абсолютно свободен! Хочешь сводить меня в зоопарк? – усмехнулся мальчишка.
– Не хами, – обиделся Марин. – Я хотел пригласить тебя позавтракать.
Вот ведь странность какая! Он давно позабыл, как это – обижаться. Да и кому бы пришло в голову обижать именитого хореографа? Кто мог позволить себе?
Из дома близ Никитских ворот хореограф любил спускаться к Арбату Мерзляковским переулком с его цветными рустованными фасадами некогда доходных домов. В нем гнездился музыкальный колледж, выпиравший в русло переулка угловым входом. Состоял колледж при Московской консерватории, и Марину порой случалось зачерпнуть на ходу волшебного бельканто и даже донести его звучание до шумного проспекта. А тут вдруг еще солнце ярко выбилось, растворив мутную пелену московской зимы, и такая образовалась радостная ясность, будто неспроста, а как бы со смыслом – со знаком одобрения правильно сделанного выбора. И оттого шагалось легко, и предвкушалось чудесное.