Счастливчики

Последний семестр администрация упорно пыталась наладить взаимодействие, устраивая тупые собрания, групповые занятия и прочую лабуду. Все прошло примерно так удачно, как и следовало ожидать.
В прошлом году, сразу после стрельбы, они несколько месяцев пытались держать нас в Картере – крайне глупая затея, как по мне. К концу семестра ситуация настолько ухудшилась – у ребят случались срывы, драки, они всеми силами прогуливали занятия, лишь бы не возвращаться в это место, – что руководство наконец решило начать все с чистого листа.
Вот откуда взялось решение перевести в начале нового учебного года половину оставшихся ребят сюда, а половину в Миллер, еще одно ближайшее заведение в Долине.
Так я и попала в школу Куинси Адамс, когда мои родители и доктор Макмиллен пришли к выводу, что домашнее обучение у меня не заладилось. Не заладилось… ну простите, что не нашла общий язык с той старенькой хныкающей учительницей, что сидела передо мной, сжимая дряхлыми руками тетрадки, едва в силах их удержать. Не нашла с ней общий язык, пока мы обе старались не обращать внимания на вездесущий призрак моего брата. А тот словно обернулся вокруг каждой вещи в доме, лежал на мебели, точно дурно пошитое покрывало, тяжелым туманом висел в воздухе, пропитывал каждое гребаное движение и как якорь тянул нас вниз, вниз, на самое дно океана.
Прошлой осенью было принято исполнительное решение (фу!), что для моего психического здоровья (опять же, фу!) будет лучше, если я стану получать образование среди людей. А не учиться дома, поскольку мои родители не могли (читай: не хотели) быть рядом со мной и проверять, что я на самом деле чем-то занимаюсь, а не просто игнорирую приведенную ими учительницу, которая с треском провалила свою задачу.
Директор Роуз-Брэйди как-то убедила школьный совет принять меня обратно, хотя подозреваю, после этого решения ей пришлось выдержать несколько телефонных звонков от разгневанных родителей тех детей, которых я била (или не била) в прошлом. Впрочем, чем эти родители могли препятствовать моему зачислению? Я же ВЫЖИВШАЯ.
Уцелевшая.
Счастливчик.
Единственная, кто остался в живых в той комнате.
И теперь я возвращаюсь в школу.
Отстой.
Я не знаю, где припарковаться, поэтому слишком долго маневрирую по дурацкому лабиринту, одной рукой держа руль, а другой сжимая самодельную карту, которую Люси дала мне вчера вечером, чтобы облегчить мое беспокойство.
Я настолько истощена, что линии ее рисунка извиваются перед моими глазами, как веревки, пересекаясь в самых неожиданных местах. Я попала домой не раньше двух часов ночи: почти час лежала там, на дорожке, с этой глупой кошкой и просто дышала. Мне казалось, будто небо давит мне на голову, а звезды в любую секунду перегорят, как старые лампочки, оставив мир в полной темноте.
Наконец нахожу свое место и так круто туда заруливаю, что на секунду пугаюсь, вдруг тормоза не успеют сработать и я врежусь в машину напротив. Обычно рядом сидел Джордан и напоминал мне ехать помедленнее. Даже ближе к концу, когда мы уже мало разговаривали и вся поездка могла пройти в тишине, брат успокаивал меня, накрывая мою ладонь своей. Теперь рядом со мной пустое место: напоминание о том, что я одна.
Оставив машину, иду через тротуар к главному зданию. Когда дохожу до входной двери, вспоминаю, о чем забыла.
Металлоискатели.
Они выглядят как что-то из научно-фантастического фильма, то, чему положено находиться в опасном и пугающем месте, а не в школьном здании, – впрочем, теперь для меня это одно и то же. Уголки моего рта опускаются, а сердце проваливается через асфальт к центру земли.
Затем, так как иного выхода нет, я прохожу сквозь двери, кладу рюкзак на ленту и иду через рамку. Краем глаза вижу, как охранник в униформе охлопывает еще одного опоздавшего, бесцеремонно проверяя карманы и штанины.
По другую сторону рамки я буквально упираюсь в огромный плакат с именами и лицами людей, оказавшихся в тот день в репетиционной – моего любимого учителя, моих друзей, моего гребаного брата. Почему этот отвратительный мемориал развесили по всем школам в нашей местности – за гранью моего понимания. Стреляли-то не здесь. Словно люди чересчур стараются – стараются сделать вид, что им не все равно, что они понимают.
 
Будто они в принципе могут понять.
Слава богу, Люси предупредила, иначе меня б вывернуло здесь и сейчас.
Не успеваю я распылиться на тысячи гневных молекул, как моя подруга Химера уже тут как тут, клеится ко мне, точно пластырь. Вцепляется тонкими пальцами в мою руку, и я едва из шкуры не выпрыгиваю.
– Мэй, боже, я так рада тебя видеть. У тебя с собой лишнего тампона не найдется? У меня месячные начались. Кровь хлещет как из ведра… – Она осекается и краснеет. Мое сердце отчаянно колотится, я глубоко дышу, пытаясь успокоиться. Хим оглядывается на лицо Джордана, что смотрит на нас с гребаного плаката. – Боже. Я не хотела. Боже, прости… – Она отпускает мою руку и зажимает ладонью свой рот.
Хим такая Хим. Три месяца с ней не виделась – и в первые же двадцать секунд получила напоминание, почему именно.
С тех пор как в прошлом году меня выкинули, я попыталась научиться не реагировать. Контролировать лицо и эмоции, словно чертов буддистский монах. Клянусь, это целое искусство. Только я в нем не очень хороша, особенно рядом с Хим, которая напоминает мне, кем я была – и о ком предпочла бы забыть.
Выдавливаю улыбку, трясущимися пальцами шарю в сумке и наконец нахожу тампон. Протягиваю его Хим, и та буквально сияет от благодарности. Сдерживаюсь и не закатываю глаза. На подруге совершенно неуместная в такую жару шапка, из-под которой торчат кончики волос. Она явно постриглась, с тех пор как мы с ней виделись три месяца назад, и перекрасилась в розовый. Получилось мило, если вы поклонник такого стиля.
Вместе направляемся по забитому коридору в зияющую пасть этой долбаной школы, к шкафчикам, классам и всему прочему, с чем я надеялась больше никогда не сталкиваться. Приходится буквально прокладывать себе путь. Люси предупреждала, что здесь полно народу, но я не думала, что все настолько плохо. Впрочем, стоило догадаться, раз уж им пришлось нанимать сразу двух директоров: Роуз-Брэйди, переведенную с нами из Картера, дабы у нас имелось знакомое лицо среди руководства (тут разве что глаза закатить можно), и Калба, который изначально заправлял Куинси Адамс.
Стены вокруг усеяны флаерами, зазывающими на танцы, отборочные соревнования и прочую обычную ерунду, но я вижу и другие – объявления о собраниях для скорбящих и группах по обсуждению вопроса «как дальше жить, когда умер близкий». Сорвать бы их все и смыть в туалете, подальше отсюда – подальше от меня. Роуз-Брэйди заставила меня сходить на одно такое собрание в прошлом году, перед тем как закрыли Картер, но ничем хорошим это не кончилось. Вообще. Теперь я посещаю частного психолога, и она рассказывает мне всякий бред вроде «все наладится». Раньше мне приходилось видеть ее несколько раз в неделю – к счастью, с прошлой осени удалось сократить сеансы до раза в месяц, но мы все же встречаемся, ведь, как объявили Роуз-Брэйди и школьный совет, это необходимо, чтобы мое возвращение в принципе начали рассматривать.
– Хим. Пожалуйста, остановись. Все хорошо. Правда, все в порядке. Я вернулась, не надо ходить вокруг меня на цыпочках. Ты же знаешь, я ненавижу эту фигню. – Точнее, я ненавижу разговаривать с людьми, чьи глаза полны жалости, которые видят не меня, а отражение призрака Джордана.
Хим, которая прежде никогда не смущалась нести всякую чушь в моем присутствии, умудряется покраснеть еще сильнее. Впечатляющее зрелище.
– Нет, мне правда очень стыдно. Вечно у меня язык вперед мозгов бежит, мама постоянно ругается. Болтаю всякую хрень, а ведь понимаю, что с тобой надо аккуратнее…
Она все тараторит, а у меня сдавливает грудь. Мы знаем друг друга с детского сада – Хим вообще стала моим первым настоящим другом помимо Джордана, – но с прошлого года мне трудно ее переносить. Это несправедливо, конечно, но, похоже, я просто не могу позволить себе расслабиться рядом с ней – мы так и не вошли в ритм нашей дружбы, с тех пор как умер брат.