Дочь короля

По-прежнему стоя спиной к фонтану, король обратился к мадам де Ментенон:
– Моя дорогая, вам понравилась русалка?
Шевалье де Лоррен прошествовал мимо графа Люсьена и картинным жестом сбросил с плеч длинный темный плащ. Под ним оказался синий жюстокор, такого же цвета, что и у графа Люсьена, но не столь богато отделанный золотыми кружевами. Синий жюстокор был своего рода знаком отличия, свидетельствующим о принадлежности к доверенным лицам короля. Месье не удержался и проводил Лоррена взглядом, не в силах сосредоточить внимание на короле.
– Это создание необычайно безобразно, сир, – откликнулась мадам де Ментенон.
– Не безобразнее дикого вепря, мадам.
Лоррен накинул плащ Мари-Жозеф на плечи. Ее облек подбитый мехом бархат, охватило тепло его тела, объял аромат его духов.
– Благодарю вас, сударь. – У нее стучали зубы.
Лоррен поклонился и занял свое место возле месье. Тот дотронулся до его плеча. В свете свечей сверкнули его бриллиантовые перстни.
– Полагаю, это демон, сир, – промолвила мадам де Ментенон.
– Ваша светлость, это порождение природы, – возразил Ив. – Святая Матерь наша Церковь всесторонне изучила свойства морской твари и причислила ее к животным. Таким, как слон его величества или крокодил его величества.
– Однако, отец де ла Круа, – упрекнул его король, – вы могли изловить и особь попригожее.
Ив подошел к секционному столу, вынудив Мари-Жозеф отступить еще дальше в тень. Граф Люсьен по-прежнему заслонял ее от его величества, а мокрое платье теперь скрывал плащ Лоррена, но локоны неопрятными спутанными прядями облепили лицо. Фонтанж смешно сбился набок, его проволочный каркас до боли врезался ей в затылок, грозя вырвать волосы.
Ив развернул парусину, скрывавшую тело. По доскам настила тоненько застучали осколки льда.
– Все русалки, вне зависимости от пола, одинаково безобразны, ваше величество, – объявил Ив.
Придворные столпились вокруг него, спеша увидеть мертвую русалку. На стене шатра их тени торопливо стеснились вокруг тени брата Мари-Жозеф. Ив нынче был луной при солнце его величества, и другие придворные надеялись, что им тоже перепадет частичка отраженного света.
– От нее исходит смрад, ибо таковы основные соки ее тела.
Мари-Жозеф осторожно выглянула из-за края плаща, которым скрывал ее граф Люсьен. Месье прикрывал нос платком. Мари-Жозеф вполне понимала желание тех, кто не привык присутствовать на вскрытиях, иметь при себе ароматический шарик.
– Не показывайтесь, мадемуазель де ла Круа, – с трудом сдерживая раздражение, посоветовал ей граф Люсьен.
Разумеется, он предпочел бы занять полагающееся ему место рядом с королем. Людовик, со свойственным ему великодушием и тактом, сделал вид, будто не заметил его отсутствия.
Мари-Жозеф сжалась в комочек, снова спрятавшись за спасительным плащом, откуда ей были видны только тени брата, короля и придворных.
– Противогнилостный раствор действительно имеет сильный запах, месье, – подтвердил Ив.
– Признаюсь как на исповеди, – если, конечно, мой духовник простит мне такую неверность.
Тень Людовика кивнула тени отца де ла Шеза, его исповедника, а в голосе его величества послышалась едва заметная насмешка. Отец де ла Шез низко поклонился.
– Признаюсь, я не слишком-то верил вам, отец де ла Круа, – произнес король. – Однако вы обнаружили этих загадочных созданий в неизведанных морях Нового Света. Ваши предположения оправдались.
– Все данные указывали на то, что они собираются именно в этом месте именно в это время, – скромно добавил Ив. – Я всего-навсего оказался первым, кто сличил все свидетельства прошлого. Русалки избрали своей обителью уединенный остров Эксума, где им не грозит никакая опасность и где они встречаются, когда июньское солнце проходит над глубокой океанской впадиной. Там они совокупляются без разбору, как неразумные животные.
Воцарилось выжидательное молчание.
– Пожалуйста, избавьте нас от подробностей, – сурово промолвила мадам де Ментенон.
– Для истинного натурфилософа не существует запретных тем! – вмешался герцог Шартрский, одержимый страстью познания, которая вызывала тревогу при дворе и подозрения у низших классов. – Иначе как постичь сущность мироздания?
– Быть может, для натурфилософа и нет запретных тем, но моих обычных подданных может смутить многое и многое, – поправил молодого человека его величество. – А то и ввести в искушение.
– Но сущность мироздания…
– Замолчите сейчас же! – послышался тихий, но твердый голос мадам.
Мари-Жозеф стало жаль Шартра. При его титулах и богатстве, он не мог удовлетворить свою жажду знания. Он был бы счастливее, если бы, как Мари-Жозеф, не занимал вовсе никакого положения.
«Счастливее-то счастливее, – подумала Мари-Жозеф, – но лучших научных инструментов и оборудования у него бы точно не было».
– Со времен Людовика Святого, – провозгласил король, – никто еще не привозил во Францию живую русалку. Не могу не воздать вам хвалу, отец де ла Круа.
Его величество ловко сменил тему, и возникшее было напряжение спало.
– Ободрение и поддержка вашего величества гарантировали успех моей экспедиции, – сказал Ив.
– Я порекомендую вас моему кузену, его святейшеству папе Иннокентию.
– Благодарю вас, ваше величество.
– И я буду присутствовать при вскрытии русалки.
– Я… я…
Мари-Жозеф мысленно умоляла Ива ответить любезно и почтительно.
– Интерес, проявленный вашим величеством к моим исследованиям, – высшая честь для меня, – нашелся с ответом Ив.
Его величество обернулся к графу Люсьену. С минуту они о чем-то посовещались; король кивнул.
– Завтра. Можете начать вскрытие завтра, после мессы.
– Завтра, ваше величество? Но возможно ли это, тело уже начало разлагаться…
– Завтра, – тихо повторил король, будто не слыша Ива. – После мессы.
Мари-Жозеф хотела выскочить из-за плаща, вместе с братом умолять его величество о снисхождении и убедить его, что нельзя терять времени. Однако, раз нарушив этикет, она не смела больше рисковать своей репутацией. Она не решалась предстать перед королем; она не могла даже обратиться к нему первой, пока он сам не соблаговолит заговорить.
На шелковой стене шатра низко склонилась в поклоне тень Ива.
– Прошу прощения у вашего величества за чрезмерную горячность. Благодарю вас, сир. Завтра.
Тени заколебались, слились было и снова распались попарно.
– Помню, когда я был молод, как отец де ла Круа, – сказал Людовик, – я тоже видел в темноте.
Придворные рассмеялись его шутке.