Восхождение тени

Киннитан помотала головой. Она уже практически ничего не видела и с трудом загоняла воздух в горящие лёгкие. Голубь почти не двигался. В голове у неё стучала кровь, отдаваясь гулким эхом, как будто она нырнула под воду и слышит, как где-то на дне океана бьёт в корабельный колокол утонувший неизвестный купец древности.
Буммм. Буммм. Буммм.
Киннитан пришло в голову, что это очень странно – когда ты под водой. Больно дышать – но иначе, чем она полагала, а ещё вода была такой мутной. Песок. Кто-то или что-то взбаламутило песок океанского дна, и он клубился вокруг неё, поблёскивая золотым, вспыхивая крошечными огоньками, словно ночное небо – звёздочками во тьме, в манящей черноте…
Бум! А затем что-то раскололось, и вода… воздух… дым… всё завертелось, языки пламени взметнулись над нею, и в задымлённую каюту ворвались какие-то фигуры – тёмные, кричащие, в красных отблесках огня похожие на демонов, скачущих в преисподней. Киннитан только пялилась на них, силясь понять, что же происходит, когда сильные руки ухватили её и потащили прочь от Голубя, за выбитую дверь и вверх по лестнице, а она моталась в них, как седло с оборванной подпругой.
Девушка нашла в себе силы заговорить, но голос звучал не громче шёпота:
– Заберите мальчика! Заберите Голубя! Не оставляйте его там!
Киннитан не успела увидеть, несут ли солдаты немого ребёнка – её бесцеремонно свалили на палубу прямо у верхней ступеньки. Огонь был повсюду: он не только вгрызался в доски, но уже лизал мачту, взбирался выше, его языки резвились на парусах и скакали по реям, как стайка злобных демонят. Несколько матросов плескали на пламя водой из вёдер, но это было всё равно что швырять гальку в песчаный смерч.
Другой солдат бросил рядом с девушкой Голубя: малыш оказался жив, но едва шевелился и был почти без сознания. Киннитан несколько мгновений тупо таращилась на творящийся вокруг хаос: вопящих бегающих людей, горящие куски канатов, то и дело хлопающие о палубу, как демонический бич Ксергала – а затем вспомнила, что наделала. Каким жутким костром обернулась её маленькая свечка! Она с трудом поднялась на колени. Нет смысла пытаться растормошить Голубя – за неё мальчика разбудит вода. Ну, или завершит то, что начал огонь.
«На этот раз я точно умру прежде, чем позволю кому бы то ни было забрать его снова…»
Ещё несколько сбивчивых ударов сердца она ждала, пока ближайшие к ней моряки отвернутся, а затем подняла безвольное тельце – насколько смогла – и, пошатываясь, заковыляла к ближайшему борту. Привалившись спиной к низкому ограждению, девушка подтянула Голубя повыше, взвалила себе на плечо и крепко вцепилась в него – тело мальчика перевесило, увлекая её за собой, – и они полетели в море.
Падение длилось дольше, чем она ожидала: Киннитан даже успела задаться вопросом, что лучше – смерть в холоде волн или в огне, как они больно ударились о воду, и зелёный сумрак сомкнулся вокруг них точно огромный кулак.
  
Глава 14
 
Три шрама
 
 
«Прежде чем вуттов вытеснили с их земель, ныне скрытых за Границей Тени, самым северным форпостом людей являлся вуттский город Жипмальшемм. В рукописях из того города часто упоминается некое ужасное место под названием „Руотташемм“, или „Дом Холодных фаэри“, так же нередко именуемое „Краем земли“».
 
из «Трактата о волшебном народе Эйона и Ксанда»
 
Баррик Эддон плыл по тьме, словно лист по течению медленной реки. Мысли, из которых он состоял, брали своё начало из этого же течения: и в каковой мере утратили они сложность, в той же мере обрели они связность и цельность. Так покойно, даже приятно, оказалось быть ничем, не желать ничего, но то в нём, что ещё оставалось Барриком, сознавало, что этот приятный покой не будет долгим.
Так и вышло. Они прозвучали из ниоткуда: три голоса переплетались, сливаясь в один, опутывая его сетью слов, лишь постепенно открывающих свой смысл.
– …Давным-давно Бессонные отделились от своего народа, и случилось это потому, что вечное бодрствование свело их с ума. Сон всегда притуплял у Народа боль долгой жизни, и даже те, кто превыше всех и живут дольше всех – Дети Огненного цветка, – могут по-своему отдыхать, отпуская разум бесцельно блуждать в грёзах. Но не было такого покоя, что облегчил бы боль Бессонных, навечно обречённых на заточение среди гулкого эха собственных мыслей в пещерах разума.
Оттого и восстали они против собратьев, отвернулись от остального Народа и ушли в дикие места, чтобы там начать новую жизнь. В лесу за Утраченными землями они построили великий город и назвали его Сон – но и поныне нет согласия в том, было ли то название яростным вызовом Народу, ими оставленному, или печальнейшей из шуток.
Нет горше раскола семьи. Много лет подряд с той поры Народ и его бессонные братья проливали кровь друг друга, поступали друг другу наперекор. Отдаление породило вражду. Бессонные даже перестали почитать тех богов, которых прежде любили, так что от храмов и алтарей в священных местах Сна остались одни руины.
За бессчётные века, что пронеслись над нами со времён раскола, из всех Бессонных лишь мы трое унаследовали кровь Народа и могли впадать в дремоту, как впадали наши предки. И в этой дрёме снили мы далеко и ясно.
Отвергнутые всеми, мы были изгнаны из Сна, но не были приняты и в наследных наших чертогах, в Доме Народа. И потому мы тоже удалились в глушь, и так долго жили в дикой пустоши, что забыли, каким путём пришли сюда, и захоти мы даже – не нашли бы дороги назад.
И всё же мы спим, и грезим во сне. В этих грёзах мы зрим то, что грядёт – или возможно, грядёт, – в каждом сне таятся тени и мороки, истинные предсказания смешаны с ложными. Но мы знаем, что мы трое рождены иными неспроста. Мы знаем, что наши сны имеют своё предназначение. И мы знаем также, что никому более, смертному или бессмертному, не были явлены те видения, каких удостоились мы.
Мы не знаем, кто вложил в нас дар видеть эти грёзы, особые и еретические, или почему именно мы были избраны, а затем оставлены ожидать многие столетия, чтобы применить свой дар. Но мы знаем, что пренебречь им для нас значит отвернуться от того единственного стержня, что удерживает вместе все миры и времена – духа, сознание и слово которого есть Книга Огня-в-Пустоте, – каковая и сама по себе одна только дарит нам надежду на то, что существование наше не бесцельно…
Эти слова, эти мысли были единственными спутниками Баррика в извечном мраке. Три голоса, звучавшие в унисон, постепенно опять разделились, у каждого появились свои характерные нотки, но темнота всё ещё окружала принца, и только голоса Спящих удерживали его над небытием.
– Что станем мы делать теперь? – спросил первый голос, самый мягкий из трёх.
– История уже разворачивается перед нами, но персонажи её выходят на сцену и скрываются за кулисами не в том месте и не в свой черёд.
– Всё было просто обречено пойти не так. Я вам говорил, – а это тот сварливый. Зол или… напуган?
– А мы это предвидели? – третьего он запомнил хорошо: старый и растерянный. Имя… имя вроде бы напоминало завывание ветра в одиноких пустошах, вздох печали. – Я не могу вспомнить. Мне холодно и страшно. Когда великие вернутся, они будут так сердиты на нас всех.
– Мы делаем это не для себя, но для истории. Даже богам не уничтожить повествования, героями которого мы все…
– Неверно, – прервал его тот, второй, резкий и злой голос. – Они могут препятствовать его развитию так долго, что оно утратит свой облик и смысл – до тех пор, пока история, целую вечность ждавшая того, чтобы сбыться, не станет неузнаваемой. Итог можно оттягивать бесконечно – так, что сам мир умрёт прежде её завершения.
– Только если мы сдадимся, – возразил первый Спящий. – Только если отречёмся от наших собственных снов.
– Хотелось бы мне их не видеть, – вмешался старый. – Они приносят лишь горе. У нас ведь была семья когда-то…