Восхождение тени
– Ты молод, не так ли? – внезапно спросил граф.
Тинрайту сразу же пришли на ум все его обычные возражения, но он только облизал пересохшие губы и сказал:
– Мне двадцать, мой лорд.
Броун покачал головой:
– Полагаю, некоторые из совершённых тобой ошибок мог в твоём возрасте допустить и я, – он бросил на Тинрайта быстрый взгляд. – Но не похищение Элан м’Кори из замка. Это серьёзное преступление, мальчишка. Это плаха.
Глаза поэта вновь наполнились слезами.
– О боги. Как я вообще до этого дошёл?
– Дурная компания, – живо отозвался Броун. – Водить знакомство с сочинителями и рифмоплётами – всё равно, что якшаться с ворами и безумцами. Что хорошего из этого может выйти? Впрочем, если удастся скрыть историю с госпожой м’Кори, у тебя ещё есть шанс дожить до преклонных лет. Но зная о твоём проступке и скрывая это ради тебя, я беру на себя определённый риск, поскольку таким образом я становлюсь соучастником… – грузный мужчина решительно и печально покачал головой. – Нет, боюсь, я не могу взять на себя такой риск. У меня ведь есть семья, земли, вассалы. Это не будет справедливо…
– О, прошу вас, лорд Броун! – кажется, граф слегка заколебался, склоняясь к проявлению милосердия, и Тинрайт приложил все старания к тому, чтобы слова его звучали любезно и убедительно. – Пожалуйста! Я совершил это всего-навсего, чтобы спасти невинную девушку! Я сделаю для вас что угодно, если вы соблаговолите избавить меня от сей ужасной участи. Сердце моей бедной матушки будет разбито!
Что было, разумеется, совершенной неправдой: Анамезия Тинрайт, пожалуй, испытала бы настоящее удовольствие от того, что сбылись её самые зловещие предсказания.
– Возможно, возможно. Но если я на свой страх и риск отпущу тебя, когда ты виновен – и покрою твоё преступление! – тогда ты должен будешь кое-что для меня сделать.
– Всё, что угодно. Может, мне разносить для вас сообщения? – однажды он слышал краем уха, что Невин и другие служили Броуну подобным образом. – Поехать к чужеземному двору? – Мэтт легко мог бы вообразить участь куда худшую – и не одну! – чем оставить позади мать, свои беды и весь этот мрачный город на несколько лун.
– Нет, думаю, ты окажешься мне полезнее ближе к дому, – возразил Броун. – Говоря по существу, мне нужен человек, вхожий к Хендону Толли и его приближённым. У меня есть ряд вопросов, на которые я хочу получить ответы, и ты, Мэтти Тинрайт, ты станешь моим шпионом.
– Шпионом? Шпионить за… Хендоном Толли?
– О, не только за ним. У меня много вопросов и много нужд. Существует ещё и некий предмет, местонахождение которого мне необходимо выяснить – и возможно, я даже попрошу тебя достать его для меня. Подозреваю, что он хранится в палатах Окроса, нового придворного лекаря. Не гляди так испуганно, Тинрайт, предмет не особенно ценный – просто зеркало.
«Зеркало? Не то ли это зеркало, с помощью которого Толли мучил Элан? Но только дурак или безумец мог бы подойти к такой вещи!..» Мэтт Тинрайт воззрился на графа, осенённый ужасной догадкой.
– Вы… вы даже не думали ничего говорить Толли. Он отдалил вас от двора! Вам только нужен был шпион!
Авин Броун откинулся назад и сплёл пальцы рук на обширном животе.
– Не забивай себе голову выяснением правды, поэт. Ты в этом не мастак.
Сердце у Тинрайта бешено билось, но сейчас он был зол, зол и унижен – его обвели вокруг пальца, как простачка!
– Что, если я пойду к Толли и расскажу ему, что вы пытались сделать из меня шпиона в его окружении?
Броун расхохотался, запрокинув голову.
– И что с того? Хочешь, чтобы он услышал мою часть истории – правду о леди Элан? И если уж из-за этого дела обернутся для меня так же худо, как и для тебя, у меня есть поместье, так удачно расположенное вдали от Южного Предела, и люди, которые могут защитить меня. А что есть у тебя, мелкий ты щелкопёр? Только шея, которую топор палача перерубит, как свежую сосиску.
Рука Тинрайта сама собой потянулась к горлу.
– Но что если Толли поймает меня? – он опять едва не плакал.
– Тогда ты окажешься в том же положении, как если бы я сказал ему, что ты сделал. Разница в том, что если ты поступишь, как я скажу, то попадёшь ли ты в беду, будет зависеть только от тебя. Если же я расскажу обо всём Хендону Толли – ну, неприятности найдут тебя очень быстро, можешь в том не сомневаться.
Тинрайт уставился на пожилого мужчину:
– Вы… Да вы демон!
– Я политик. Но ты ещё зелен понимать разницу. А теперь слушай внимательно, поэт, я расскажу, что ты должен будешь сделать для меня…
Глава 13
На острие иглы
«Говорят, что в начале истории Иеросоля, когда был он не более чем береговой деревней, на дальнем берегу пролива Куллоан стоял большой город кваров под названием Яшмаар, и что именно торговля между людьми южного контитента и твердыней фаэри стала одной из причин быстрого возвышения Иеросоля».
Баррик Эддон.
Что за странное, странное имя. Лёжа в темноте, Киннитан всё твердила и твердила его про себя, и никак не могла понять, отчего оно так привязалось к ней и непрестанно повторяется в мыслях, как слова молитв, которым научил её в детстве отец.
Баррик. Баррик Эддон. Баррик…
А потом все события сна всплыли в памяти. Она попыталась сесть, но руки и ноги маленького Голубя, разметавшегося рядом, переплелись с её, и высвободиться, не потревожив сон мальчика, было бы очень трудно.
Что оно значило, это видение? Юноша с огненно-рыжими волосами уже не раз являлся ей в снах, но в этот, последний, всё было иначе: хотя Киннитан и не помнила всего, что они сказали друг другу, зато помнила, что во сне они разговаривали будто бы по-настоящему. Но за что боги наградили её таким подарком, если это и вправду был подарок? Что они хотели этим сказать? Если это видение было послано священными пчёлами Золотого улья Нушаша, которым она когда-то служила, то разве не должен был вместо него явиться ей кто-то из прежних друзей, вроде Дьюни? Почему вдруг какой-то северный юноша, которого она никогда не знала и даже не видела в реальной жизни?
И всё же она не могла выбросить Баррика Эддона из головы – и не только потому, что наконец узнала его имя. Киннитан проникалась его отчаянием, как своим собственным – его она ощущала не так, как несчастье Голубя, а так, словно она и вправду могла постичь душу незнакомца, будто в них двоих неведомым образом текла единая кровь. Но такое, конечно, было невозможно…
Киннитан почувствовала, как Голубь вновь заворочался во сне, и уставилась в темноту. Она не знала даже, ночь сейчас или утро – в каюте не было окон, а шум, производимый командой, ничего ей не говорил: девушка ещё не настолько изучила корабельный распорядок, чтобы различать время по голосам и звону судового колокола.
Как же она тосковала по свету! Матросы не давали ей лампу из боязни, что она подожжёт себя – какая глупость! Киннитан не слишком беспокоилась о собственной жизни – и с радостью бы с ней рассталась, окажись это единственным способом вырваться из лап Сулеписа, – но никогда не стала бы жертвовать мальчиком, пока оставалась хоть слабая надежда спасти его.
А свеча или лампа всё же помогли бы скоротать тягостно бесконечные ночные часы. Уснуть ей удавалось лишь ненадолго (зато Голубь, казалось, мог спать когда и сколько угодно), и Киннитан совершенно не возражала бы, если б могла, лёжа с открытыми глазами, что-нибудь рассматривать. А лучше того – почитать: Баз’у Джева или другую поэзию – что угодно, лишь бы отвлечься от происходящего вокруг. Но ничего подобного она не получит – по крайней мере, пока это зависит от их похитителя. Он жесток и умён, и, похоже, напрочь лишён сердца. Киннитан перепробовала всё: невинность, игривость, детский ужас – ничто не тронуло его. Как могла она надеяться перехитрить такого человека – словно высеченного из холодного камня? Но и сдаваться было нельзя.