Манок на рябчика
Вместе с тем представилось, и довольно живо, что Аня скоро вырастет, выйдет замуж. Да что там скоро! Это может случиться уже вот! И он останется один… Тьфу-тьфу-тьфу! Пронеси, Господи! Оттяни этот период на подольше…
– Ой, пап! – Анька вскочила с кресла, подошла к шкафчику, пошарила рукой по верхней полочке, потом повернулась с вытянутой рукой. На её ладони лежала небольшая жестяная коробочка из-под леденцов… Монахов в нахлынувшем вдруг приступе негодования громко хотел открыть рот, но, видя перед собой вопрошающие, сияющие неподдельным детским добром Анькины глаза, только выдохнул глубоко. В коробочке лежал его талисман, к которому с некоторых пор не то что никто не прикасался, а он сам брал его в руки только в те минуты, когда было совсем хреново, когда что-то откровенно не клеилось. И талисман спасал. Спасал всегда. Еще теплилась надежда, что Аня нашла только коробочку и не открывала, но слабая надежда, очень слабая.
– Ты где это нашла? Открывала?
– Она из сумки выпала… Открыла, да. А это что за штучка такая? Свистулька, что ли? Она не свистит…
Зачем? Зачем ты взяла это в руки? Это нельзя, понимаешь?! Смысла исторгать из уст весь негативный словесный поток уже не было – только расстроятся оба. Если талисман попадет в чужие руки, пусть даже в руки самого близкого человека, то силу свою потеряет, но, возможно, он даст силу тому, в чьи руки попал. Сказки? Может быть… Но опять же – почему-то здесь и сейчас…
Монахов обреченно улыбнулся.
– Это манок на рябчика…
– Зачем он тебе? Ты же не охотник?
– Талисман.
Он протянул манок Ане.
– Держи… Вот сюда дуй, а эту дырочку закрой большим пальцем.
Анька дунула. Торжественно прозвучал призывный клич рябчика-самца.
– Теперь он твой, Анюта… Только никогда никому его даже не показывай и, уж тем более, в руки не давай.
– Пап, ты прости… Ну я не знала, пап… Я… Я…
– Ладно… Чего теперь…
Анька поцеловала отца в щеку и снова дунула в манок.
– А он прикольный такой… Я на шею повешу, тут и скобка есть…
– Как я не хочу, чтоб ты взрослела… Знаешь, как не хочу!
– Да я и не буду! Если не хочешь, не буду… Кста-а-ати… Давай вставай! Ужин уже начался! Кушать хочется… А то ослабнешь тут с тобой…
Несмотря на мозжечковые расстройства, аппетит у Монахова совсем не испортился, даже стал зверским. Питание – штука деликатная. Когда всё непонятно вокруг, питание должно питать. А хорошая пища расставляет клетки по нужным ячейкам, сглаживая негативные моменты. И сам процесс удивлял. Обычно деликатно – вилка, нож, манипуляции, а сегодня без ножа и жадно. И Аня задорно уминала вторую тарелку со шведского стола…
Монахов дожал вкусный кусок рыбы с овощами, взял в руку стакан морса, запивая, оторвал глаза от тарелки и увидел за Анькиной спиной человека, улыбавшегося лицом старого друга Коли Баранова. Столь густой растительности на лице и крайней степени прокопченности Монахов у друга никогда не наблюдал, но тем не менее это был Коля. Загорелый бородатый Коля.
– Красиво! Я бы даже сказал, удивительно и убедительно!
Баранов, сверкнул недавно обновленными белейшими зубами. Аня вздрогнула от его баса и осторожно обернулась, внимательно разглядывая пробасившего над ухом…
– Ой! Николай Эдуардович… Это вы? Добрый вечер! А борода вам того… идет… Вы тоже здесь отдыхаете?!
В ее голосе звучало неподдельное удивление. Подруга Лорка (дочь Баранова) не говорила, что отец собирается в Крым. Впрочем, Аня и сама от всех свой Крым решила скрыть по непонятной для себя причине – решила и всё: они в Норвегию на пороги, а я вот не уточняю, куда именно. Лорка училась с Анькой в одной школе, правда, годом старше, и это сближало их гораздо теснее, чем отцов – друзей и коллег еще со студенческих времен. Девчонки были очень схожи по фактуре и темпераменту. Но если у Аньки иногда были недлинные приступы лености, например полежать-почитать, то Лорке таковые не были присущи почти никогда – абсолютно неусидчивая приключенческая девочка на шарнирах. Единственной ее слабостью был торт «Птичье молоко»: она могла схряпать два больших торта сразу и совершенно впоследствии не набрать ни грамма веса. Это был единственный способ ее угомонить. Пока она ела торт или была в предвкушении подобного действа, она была безопасна. Всю остальную пищу она ела бесстрастно, кривилась, иногда просто надкусывала и отодвигала. Поэтому Баранов с такой неподдельной теплотой и взирал на задорно жующую Аню.
– Я не отдыхаю, Анечка, я в экспедиции… Уже почти месяц… Можно подумать, твой папа об этом не знал.
– Насколько мне было известно, место вашей экспедиции…
– Да всё правильно, Вить, – Баранов не дал закончить мысль… – Переиграли в последний момент, поменяли на Крым. Мне оно лучше, но сначала было дороже. Потом на уступки пошли. Между прочим, Витюша, я случайно узнал, что ты здесь появился. Подхожу к администраторше по делу, а она мне выдает… Удивился страшно, что ты именно сюда. Но это ж и хорошо… На ловца и зверь бежит.
– Вот так вот, Николай Эдуардович, кому Норвегия, а кому и ловцы со зверями. Что там, Лора, готовится?
Обмакнув в сметану кусочек блинчика, Аня нежно погрузила его в ротовую полость, чмокнув от удовольствия. Баранов, присев на свободный стул и глядя на Аньку, почти прослезился.
– Лора уже готова… Золотая ты всё-таки девочка, Анюта. И кушаешь хорошо, с аппетитом. Это от природы или воспитание такое?
Аня улыбнулась.
– Вы меня спрашиваете? Спросите лучше папу.
– Да что папа, ты бы хоть на Лорку повлияла, что ли. Пристыдила бы: мол, я ем, а ты клюешь.
– Братцы в Норвегии на нее повлияют…
– Ой, не повлияют, Анюточка.
– Повлияют, еще как, она их слушается.
– Она в Норвегию не едет, – страстным шепотом сообщил Баранов.
– В смысле?
Аня чуть не поперхнулась и вся внимание уставилась на Николая.
– Валюшка тут моя оплошала слегка: поддали где-то на работе, она пришла домой и постирала Лоркин загранпаспорт вместе с курткой и телефоном.
Теперь от смеха чуть не подавился Монахов.
– Представляю, что там было! Жива Валька?
– Очень смешно… – фыркнула Аня.
– Даже не представляешь, Витя. Хорошо, меня не было… Валька-то жива, а эта на мать даже смотреть не может, вот сюда прилетела дней десять назад.
– Ну, Николай Эдуардович! Чего вы раньше-то молчали!
– Вот я и говорю… Повлияй… Она там… в бильярд играет.
Коля вяло махнул рукой в направлении бильярдной.
Аня вскочила, не допив чай, и шагнула в направлении его руки.
– Вот оно, дурное влияние… Только, Анюта, не шибко там удивляйся… У нас там ухажер. Одиннадцать лет…
– Что одиннадцать лет? В возрасте разница?
– От роду одиннадцать лет.
– Шутите? Как же он играет в бильярд-то? С приступочки, что ли?
– Вот иди и погляди – с приступочкой или без приступочки…
Аня проворно упорхнула в сторону бильярдной, а Монахов словно прилип к стулу, отяжелев после приема пищи. Он совсем не хотел вставать.
– Вот такая Кострома, брат, – глубокомысленно вздохнул Баранов.
– Никола, только не скажи, что тебя всё это так уж сильно напрягает…
– Не скажу. Съемка удачно идет. От безделья маюсь, Вить, третий день, Ульянцева жду. Но завтра утром прилетает. А послезавтра с утра на Тархан-кут, на недельку примерно… Компанию составите?
– Не, Коль, я пас. Я это всё видел и неоднократно. В моих дебильных планах простой незатейливый отдых. И Анька тоже пусть лежит, пусть жрёт, зад пусть наедает, а то как велосипед.
– Так… Викто́р. Ты на детей давай не греши. Девки у нас удались, слава богу. Давай-ка, братец-кролик, пройдем-ка в местный бар. Очень достойное заведение, на свежем воздухе. Там поговорим, обсудим…
– Начинается!..
– Поверь, Витюша, старшему товарищу: когда это кончится, значит, ты умер.
Баранов говорил вполне убедительно, настроение прекрасное, а когда человек сыт, то и накатить чуточку не помешает. – Ладно, Николенька, пойдем. Пропустим. Посплетничаем.