Магос: Архивы Грегора Эйзенхорна

Я забыл, скольких мы потеряли на Дженовингии. Я сейчас многое забываю. Моя память уже не так хороша, как когда-то, и временами я этому рад.
Но я не могу забыть Эбхо. Не могу забыть его тело, которое сестры выкатили из палаты. Пожар, который полковник устроил в госпитале Пиродии Поляр, лишил его конечностей. Сморщенный, как сухой плод, он сидел в поддерживающем кресле и жил только благодаря внутривенным инъекциям и распылителям, наносящим стерильный раствор на обожженную кожу, – истерзанные, страдающие останки, слабо напоминавшие человека.
И у него не было глаз. Это я помню лучше всего. Пламя сожрало их.
У него не было глаз, и все равно он боялся света.
Я, несмотря ни на что, считаю, что память – это лучшее, чем мы обладаем как вид. Но, Трон святый, есть вещи, которые мне очень хотелось бы забыть.
  
Проступок мастера Има
 
– Наверное, – фыркнул он, – у вас много дел вроде моего.
Чиновник напротив не ответил. За десять минут, прошедших с начала разговора, он вообще практически ничего не сказал, только представился и задал несколько общих вопросов.
В тот вечер мастер Им по собственной воле пришел к воротам мрачного, неприветливого здания. Ему предложили подождать в приемной во внутреннем дворе.
В помещении было холодно и уныло. Те люди, которые ждали встречи в этой приемной до него, оставили жирные следы рук на белой штукатурке стен и основательно протерли доски пола, меряя комнату шагами. Окна отсутствовали, но кое-какой свет пробивался внутрь через три тусклых пылеуловителя. Снаружи, с улицы, доносились далекие голоса рабочих, возвращавшихся домой, к ужину и сну.
Мастер Им устроился на одном из старых деревянных стульев.
Вскоре за ним пришел какой-то клерк. Он проводил мастера Има до небольшого кабинета, отделанного темным деревом, и усадил за маленький стол.
Клерк, горбившийся под весом стенографа, вживленного в грудь, протянул Иму какой-то документ и велел прочесть вслух содержавшиеся в нем вопросы и ответить на них в свободной форме. Пока мастер Им говорил, поначалу неуверенно, тонкие, как птичьи лапки, руки клерка мелькали над клавиатурой стенографа, записывая его речь. Щелчки машины напоминали мастеру Иму об арифмометре и вгоняли в тоску.
Когда Им ответил на последний вопрос, клерк вышел из кабинета. Спустя несколько минут ему на смену пришел второй, проводивший мастера Има в помещение, где пахло перегретыми механизмами и повсюду стояли жужжащие когитаторные блоки.
Этот второй клерк просмотрел бумаги Има и перенес записи с них в один из когитаторов. Копии биографических данных мастера Има появились на миг сразу на нескольких экранах, а затем медленно угасли в зеленом свете приборов. Это медленное безмолвное исчезновение всего, чем он был, показалось Иму неприятно символичным.
Затем его отвели обратно в приемную и снова оставили одного. День клонился к закату. Пока мастер Им общался с клерками, кто-то зажег в комнате небольшой светильник. Спустя двадцать минут пришел тот самый чиновник.
– Йохан Им? – спросил он, входя в помещение и глядя на инфопланшет.
Мастер Им встал на ноги:
– Это я, сударь.
Чиновник был высок, черноволос и отличался крепким телосложением. Йохана Има ничуть не удивило, что пришедший носил черный костюм и черный же кожаный плащ. Чиновник равнодушно смерил мастера Има взглядом и формально представился, флегматично махнув розеттой.
– Вас пригласили для проверки. Следуйте за мной, – сказал он.
Мастер Им послушался. Они миновали двор, окутанный сумерками, прошли под аркой и поднялись по казавшемуся бесконечным лестничному пролету из лакированного дерева. Чиновник открыл дверь и пригласил мастера Има в небольшую комнату.
В большом богато украшенном камине, похоже, не разводили огонь уже несколько сотен лет. Позолоченные часы на нем тикали медленно и размеренно. На грубом ковре, покрывавшем деревянный пол, стояли стол и, с обеих сторон от него, два простых стула.
Кресло в углу – единственный уютно выглядящий предмет интерьера, – судя по всему, предназначалось вовсе не для мастера Има.
Оба они сели за стол. Чиновник на несколько минут углубился в чтение записей на инфопланшете, затем спросил:
– В каком преступлении вы хотите сознаться?
– Не в преступлении, нет, – торопливо ответил Им.
– Нет?
– В проступке. Да, проступок – более подходящее слово.
– Так в чем заключается ваш проступок?
– Я уже все рассказал клерку.
Чиновник пролистал данные в планшете.
– Вы давали ложные показания, говоря то, что я сейчас читаю?
– Нет, сударь.
– Вас принудили, упросили или убедили прийти сюда и заявить об этом?
– Нет, сударь, – сказал Им, – я пришел по собственной воле. И я сказал… именно это.
– Здесь все указано достаточно четко. Вы несколько раз отметили этот факт во время предварительной беседы.
– Мне просто хотелось, чтобы меня правильно поняли. Единственное, что заставило меня прийти сюда, – собственная сознательность. Ничего больше.
Чиновник помолчал.
– Вы говорите, что Губительные Силы пытались склонить вас на свою сторону, вовлечь в злодеяния и заставить заниматься нечестивыми делами?
Мастер Им кивнул.
– Наверное, – фыркнул он, – у вас много дел вроде моего.
– Все нужно тщательно учитывать, – сказал Йохан Им. – Я – профессиональный счетовод и гражданин имперского Гесперуса. И горжусь этим даже сильнее, чем тем, что тружусь в «Слоча, Давиов и К°». Мой отец вел учет для них, и мой дед – тоже. Моя работа, как и работа моих предков, включает в себя составление бухгалтерской отчетности компаний, распределение финансовых ресурсов, аудиторские проверки и ежедневный контроль денежных потоков. Я занимаю это место уже шестьдесят два года и руковожу отделом из восемнадцати младших счетоводов. Нет, я не женат. Семьи нет. Работа – это вся моя жизнь.
– «Слоча и Давиов»? Это знаменитые организаторы аукционов, неужели вы не слышали? Офис компании находится на Гарцель Коссерция, прямо рядом с четырнадцатым зданием по улице Жомьера. В основном мы имеем дело с антикварной мебелью, шелком, саметерской керамикой, манекенами с Брашина и произведениями искусства. Офисы продаж расположены на улице Варенссона возле дока орбитальных челноков. Открытые продажи на каждый главдень и особые аукционы по солдням. В прошлый горгондень в нашей программе были, помимо прочего, восемь маленьких оуслитовых бюстов, вышедших из-под резца Самбриано Келчи, и ряд фигурок из руин джокаэро на Торнише.
– Нет, сударь, сам я не знаток подобных вещей, и коллекционировать или перепродавать их мне не по карману. Но я занимаюсь финансовыми вопросами и очень дотошен и скрупулезен в своей работе. Я бы меньше всего хотел подвести господина Слочу или господина Давиова, поставив десятичную запятую не в том месте или введя лишний столбец значений.
– Вот поэтому я и пришел. Я не совершаю ошибок.
– Ах, ну что ж, теперь, когда вы наконец спросили, полагаю, мы добрались до самой сути. В прошлый солдень я должен был проверить квартальные отчеты. Скоро конец года, и отчетность по имперским податям нужно сдать в срок. Я нашел ошибку. Вернее, не столько ошибку, сколько отклонение. Нечто, что нельзя было объяснить просто так. Поначалу это показалось мне просто раздражающей мелочью, но чем сильнее я углублялся в отчеты, тем более странным все становилось.
– Понимаете, там были пробелы. Пробелы или пустые пространства в потоке цифр, которым я не мог найти объяснение. Как будто страница или две просто пропали из книги.
– Нет, вовсе нет. Это главная бухгалтерская книга. Только у меня есть к ней доступ.
– Сударь, вы оскорбляете меня таким вопросом. Я веду счета и делаю это всю свою жизнь. Внимательность – мое второе имя. Дело не просто в закравшейся случайно ошибке или лишней операции. Цифр не было. Просто не было. И тем не менее спустя страницу или две все отчеты сходились, словно никаких пробелов не существовало.