Оставь страх за порогом

– Где был в начале бунта?
– Состоял в охране дворца. Назначили посыльным к управляющему военным министерством Маниковскому. Трое суток назад матросы с солдатами буквально смяли нас вместе с дамочками из женского батальона. Пришлось сдать оружие, дать комиссару Чудновскому слово не препятствовать революции. Чувствовал себя на краю гибели, прощался с жизнью, но все закончилось благополучно.
– Что слышно о главковерхе? Керенский сейчас, как никогда, необходим, должен поднять в ружье войска гарнизона, призвать части из ближайших губерний и подавить бунт в зародыше.
– Скрылся господин Керенский еще до начала восстания. Сейчас, думаю, попивает чаек в иностранном посольстве.
– Противоречишь себе: дал слово не брать в руки оружие и готов штурмовать Зимний.
– Во имя спасения Отчизны можно наплевать на данное слово, поступиться офицерской честью. Как надумаешь присоединиться к нам, спеши в училище.
Офицер приложил ладонь к шапке и ускоренным шагом продолжил свой путь.
Из выступления Ф. Э. Дзержинского на заседании Совнаркома:
 
Наша революция в явной опасности. Контрреволюционеры действуют в стране, вербуя в свои отряды. Теперь враг здесь, в Петрограде, в самом сердце нашем. Мы должны послать на этот фронт, самый опасный и самый жестокий, решительных, твердых, преданных, на все готовых для защиты завоеваний революции товарищей.
 
11
Лапин держал картину, был не в силах унять возникшую в руках дрожь. Взволнованный, с повлажневшими от счастья глазами смотрел, не в силах насмотреться на холст, не веря, что перед ним на самом деле картина кисти Веласкеса.
– Ошибки нет, это произведение гения! Узнал бы руку синьора дон Диего среди сотен других жанровых полотен! Спасибо Господу и судьбе, подарившим ни с чем не сравнимую возможность лицезреть великое творение!
Искусствовед приблизил к глазам холст, точно хотел рассмотреть нечто скрытое, вдохнуть запах красок.
«Как, каким образом картина из Испании попала в Россию, тем более в этот дом? Пути Господни неисповедимы… Другие полотна Веласкеса хранятся в галереях его родины, Лондона, Дрездена, Рима, а этот вариант большого «Завтрака» здесь!» Красногвардейцы также с любопытством взирали на картину.
– Теперь можно брать с хозяйки расписку и возвращаться в Смольный, – решил Никитин. – Какую, простите, расписку? – не понял Лапин.
– А такую, что барыня обязуется беречь картину как зеницу ока по причине важности для трудового народа.
– Ни Боже мой! – взмолился Лапин, сильнее прижимая холст. – Какая расписка? Ни в коем случае нельзя оставлять здесь Веласкеса! Нет гарантии, что полотно не пропадет безвозвратно! Неспроста его вытащили из рамы, сняли с подрамника и спрятали. Даю на отсечение если не голову, которая еще пригодится, то правую руку, что шедевр собирались унести.
Магура размышлял недолго, пришел к выводу, что специалист прав, опасаясь за «Завтрак», в Смольном он будет в полной сохранности.
– А ну, Никитин, садись писать акт.
Поручение пришлось не по душе солдату. Тем не менее он принес из кабинета чернильницу, ручку, разгладил лист бумаги.
– Диктуй не шибко быстро, иначе за тобой не поспею. И за ошибки не взыщи, в грамоте не силен, да и почерк подкачал: рука привычна больше к оружию, нежели к письму.
Магура откашлялся.
– Именем Совета рабочих, крестьянских, солдатских депутатов, Военно-революционного комитета реквизирована у гражданки Эрлих картина товарища Веласкеса под названием «Завтрак».
Лапин подсказал:
– Укажите, что реквизицию произвели из-за крайней необходимости, полотно могло исчезнуть из дома, города и страны.
Матрос кивнул, дескать, принимает совет.
– Заодно надо и другие картины забрать, – подала голос до этого молчащая Шапоренко.
Предложение удивило Лапина:
– Простите, но остальные полотна не представляют интереса, написаны дилетантом в живописи.
– В комиссариате разберутся, что ценное для народа, а что нет. Коль художник был с талантом, отдадут в музей. – Магура обернулся к Наде – Снимай все картины. – Когда приказ был исполнен, продолжил диктовать: – Номер два, военный на коне.
 
Следующим был портрет девушки.
– Номер три, барышня с блюдечком.
Натюрморт заставил Магуру задуматься, матрос не нашел слов для описания изображенного на холсте – всяких яств было много. На помощь пришел Никитин:
– Нумер четыре – жратва разная.
Лапин не смог скрыть улыбки: «Грубо, но в сущности верно. Следует быть снисходительней к невежеству, точнее, малограмотности. – Искусствовед уже ничуть не жалел, что согласился покинуть домашний уют, зяб на шквальном ветру, шагал по ночному Петрограду в Смольный, затем в особняк генеральши. – Несказанно повезло не только лицезреть шедевр портретной живописи, но и держать в собственных руках. Удручает только предстоящий нелегкий разговор с Верой; станет ругаться, я же, как обычно, примусь оправдываться или молчать…»
Никитин расписался в конце акта, дал поставить подписи Магуре, Шапоренко и искусствоведу. Откинулся на спинку стула, помечтал:
– Вернемся в комиссариат, первым делом поищу койку, чтоб больше не дрыхнуть на полу. Прежде в доме жили институтки, знать, должна быть спальня. На фронте, правда, привык давать храпака в окопе сидя или стоя, как лошадь в стойле.
Магура простился с маленькой кухаркой и в прихожей взгляд остановился на вешалке, где висела солдатская шинель. «Чья одежда? К генеральским хоромам не подходит. Куда делся хозяин шинели?» Вернулся в гостиную, где, как изваяние, сложив на груди руки, замерла хозяйка. Наклонился, всмотрелся в лицо с плотно сжатыми губами.
– Чья шинель? Кто хозяин и где он? Скажете, что оставил сынок? Не поверю, что наследник генерала носил солдатское обмундирование. Или держите, чтобы сына в шинели приняли за рядового?
Баронесса отвернулась.
Между тем Шапоренко обнаружила в конце коридора неизвестно куда ведущую дверь. Из любопытства отворила, и вместе с холодным ветром в квартиру ворвался револьверный выстрел.
– Боже! – баронесса схватилась за голову, увидев, как девушка сползла на пол, на груди расползлось бурое пятно.
На ходу вырвав из кобуры маузер, первым в черный ход выскочил Магура, за ним Никитин. Под ногами загудели металлические ступеньки.
Они спустились во двор, нырнули в подворотню и выбежали на улицу, на которой никого не увидели. Порывы ветра раскачивали на соседнем доме незапертые ставни, вдали с интервалами подавал сигналы фабричный гудок.
Красногвардейцам ничего не оставалось, как вернуться в особняк, где над Шапоренко склонился насмерть перепуганный Лапин.
– Она истекает кровью! Нельзя терять ни минуты, нужна квалифицированная медицинская помощь! Лучше немедленно отвезти в больницу!
Магура с Никитиным подняли девушку.
– Куда шарахнуло?
– В плечо…
– В плечо не страшно, к тому же, кажется, ранение сквозное. Держись, знаю, что жжет рана, но терпи.
Стоило вынести раненую из квартиры, как Магуру за бушлат дернула девочка.
– И меня заберите! Не будет от барыни житья, со света сживет.
Матрос думал недолго.
– Пошли.
Красногвардейцы с Лапиным, несущим холст и картины в рамах, медленно спускались по лестнице.
«Нет мне прощения, промашку сделал! Не надо разевать рот, забывать о бдительности! – осуждал себя Магура. – Жаль, далековато до лазарета. Придется оставить в доме».
Каждая ступенька давалось Шапоренко с трудом, девушка тихо постанывала.
Никитин посоветовал:
– Береги силенки, иначе сознания лишишься. Сам я дважды был ранен, последний раз осколком в бок и, как видишь, жив-здоров.
 
Навстречу вышла учительница.
– Несите ко мне! Я закончила курсы медицинских сестер, смогу обработать рану, наложить повязку.
Когда Надю уложили на диван, Магура извиняющимся тоном сказал:
– Сдадим в Смольном картины, и вернусь, да не один, а с транспортом, врачом. Девчушку при тебе оставляю, будет вроде сиделки.