Оставь страх за порогом

Спор стал надоедать Эрлиху, к тому же для словесной пикировки не было времени. Эрлих положил картину на стол подле канделябра, отчего при свете свечи полотно заиграло по-новому, точно ожило.
– Не желаю видеть вас поднятой на штыки за текущую в жилах голубую кровь, а Веласкеса похищенным, – с расстановкой произнес Эрлих. – Не хочу, чтобы Веласкес повторил печальную участь картин Эрмитажа, других музеев.
Из газеты «Воля» (орган ЦК партии эсеров) 26 октября 1917 г.:
 
Один из самых замечательных памятников – Зимний дворец – разграблен до такой степени, что не представляется никакой возможности для его реставрации, восстановления хотя бы части разбитых и испорченных ценностей. Во дворце происходила планомерная, будто заранее обдуманная оргия разрушения. Сумма разграбленных и уничтоженных сокровищ оценивается приблизительно в 500 миллионов рублей.
 
Альберт Рис Вильямс [4], корреспондент нью-йоркских газет в России:
 
Целое столетие стоял дворец на берегу Невы, неприветливый и равнодушный. Для народных масс это здание олицетворяло собой жестокость и притеснение. Если бы его сровняли с землей, это было бы всего лишь одно проявление гнева, охватывающего поруганный народ, который навсегда уничтожил проклятый символ мучений… Все здесь создано их потом и потом их отцов, все это по праву принадлежит им, по праву победителя. Сто лет всем этим владели цари, вчера Керенский, сегодня это богатство принадлежит им.
 
2
Трое испанцев на холсте безмятежно пили молодое вино в одной из мадридских таверн. Один, с тронутой сединой бородкой, посмеивался в усы, другой оставался серьезным, самый молодой, с кружкой в руке, чувствовал себя неловко среди старших по возрасту.
Семейную реликвию Эрлих помнил с раннего детства. Казалось, испанцы сошли со страниц романа про хитроумного идальго Дон Кихота Ламанчского, отмечают встречу или удачную сделку и вот-вот пустятся в искрометную андалусскую пляску под стук кастаньет.
Обучаясь в юнкерском училище, в минуты тоски по дому Сигизмунд не раз вспоминал картину, которой посвящены страницы в истории европейского искусства. Не забывал рассказ матери, как граф Шувалов привез в страну ряд картин, среди них «Завтрак» Веласкеса, австрийскому посланнику при дворе российского императора, а тот продал ее прадеду Эрлиха. На фронте поручик похвастался однополчанам:
– Любой музей мира был бы безмерно счастлив обладать нашим Веласкесом.
Офицеры потягивали трофейный шнапс. По безразличным лицам собутыльников стало видно, что имя Веласкеса никому ничего не сказало, и Эрлих добавил:
– Перед войной господа из Лувра предлагали за картину десять миллионов франков.
За столом не поверили.
– Целое состояние за какую-то картину? Полнейшая чушь.
Эрлих ответил:
– Маман прекрасно знала, как дорожают от года в год, даже со дня на день известные произведения живописи, и заявила покупателям, что принадлежащий ей шедевр дороже любых денег.
Вокруг поручика рассмеялись:
– Прости, но твоя драгоценная мамаша, мягко говоря, полнейшая дура.
Эрлих полез в драку, друзья поспешили увести его на свежий воздух, где Сигизмунд протрезвел, пришел к неутешительному выводу: «Однополчане во многом правы, напрасно маман была излишне гордой, несговорчивой. Французы заплатили бы любую запрашиваемую цену, что помогло бы выкупить заложенные драгоценности, оплатить долги, полученную в банке ссуду, отремонтировать имение».
Мысленно переводил франки в рубли, мечтал, как и где потратит их. Однажды приснилось, что Веласкес пропал, похищен. Проснулся в холодном поту. Не сразу осознал, что все было, к счастью, лишь сном, стал ругать мать за жизнь в нереальном мире…
«Продай она в свое время Веласкеса, и я бы не кормил на фронте вшей, не подставлял голову под пули, не глотал немецкий газ, безбедно, ни в чем не нуждаясь, жил бы в нейтральной Швейцарии на берегу лазурного озера. Веласкеса удалось тогда сохранить, но теперь легко потерять, как потеряли прежнюю власть, простились с самодержавием…»
 
Он не боялся, что за оставление службы его посчитают предателем, забывшим о данной присяге, долге, чести русского офицера защищать родное Отечество. Для Эрлиха главным был и оставался Веласкес.
Стоящая за спиной мать спросила:
– Считаешь, что могут прийти за Веласкесом?
Эрлих, не задумываясь, ответил:
– За иным к нам незачем приходить. Во время бунтов грабежи – обычное явление. Существует опись частных коллекций, там указан и наш адрес. Явятся не только грабить, а и убивать, чтобы не оставить свидетелей.
– Веласкес единственное, что осталось от моего приданого!
Эрлих скривил рот.
– Достаточно наслышан об этом. Новая власть захочет прибрать чужое добро, обычный бандитизм назовет реквизицией. Стоит людям с мандатами новоиспеченной власти прознать о местонахождении Веласкеса, как поспешат явиться. Кстати, уже почти подчистую разграблен Зимний с его собранием художественных сокровищ, начиная с археологических находок, мумий египетских фараонов в саркофагах и кончая полотнами Леонардо да Винчи. Мало того что из Зимнего унесли все ценное, дворец разрушен вставшей у Большой Невки «Авророй». От снарядов пострадали Дворцовая площадь, Мариинский дворец – корабельные пушки способны снести с лица земли пол-Петрограда.
Услышанное повергло мать в ужас.
– Стану молить Всевышнего, чтобы беды обошли нас стороной.
Эрлих напрягся – за окном послышалось тарахтение мотора. Чуть отогнул штору и увидел проходящий мимо особняка отряд моряков, проезжающий броневик. Балтийцы спешили в Смольный, в институт благородных девиц, собор которого дымчато-голубыми куполами смотрел в холодное небо.
– Надолго приехал? – спросила мать. – После всего, что произошло в столице, боюсь оставаться одной. Если случится страшное – служанка с Акимычем не смогут ни в чем помочь.
Эрлих задернул штору и стал расстегивать пуговицы на мундире.
Письмо в газету «Правда»:
 
Ко всем честным гражданам Петрограда от команды крейсера «Аврора», которая выражает свой резкий протест по поводу брошенных обвинений. Мы заявляем, что пришли не грабить Зимний дворец, не убивать мирных жителей, а защищать и, если нужно, умереть за Свободу и Революцию.
 
Пишут, что «Аврора» открыла огонь по Зимнему, но знают ли господа репортеры, что открытый огонь из пушек не оставил бы камня на камне от Зимнего дворца и прилегающих к нему улиц?
 
Не верьте, что мы изменники и погромщики. Что же касается выстрелов с крейсера, то был произведен один холостой выстрел из 6-дюймового орудия, обозначающий сигнал для всех судов, стоящих на Неве, и призывающий их к бдительности и готовности.
 
3
Во всех окнах Смольного горели огни, отчего здание с колоннадой походило на корабль. Часовой, как мог, осаждал рвущихся в здание.
– Не дави, имейте сознательность! Это прежде любого пускали, теперь приказ: без пропуска ни-ни!
В сводчатых коридорах было не протолкнуться. Матрос Николай Магура с крутым разворотом плеч пристроился у подоконника, смотрел на снующие во дворе машины. К нему подошел смолящий самокрутку красногвардеец: – Привет морскому волку. Чего скучаешь? Иль на мель сел? Магура ответил: – Оставлен при комиссариате. – Это при каком? Тут их много. Магура кивнул на дверь с приколотым листком.
Комиссариат ОХЦ
  
Понимая, что «ОХЦ» собеседнику ничего не говорит, расшифровал буквы:
– Комиссариат по охране художественных ценностей.
– Понятно, – недоуменный взгляд рабочего говорил, что услышанное ничего не объяснило.
Магура вернулся в комиссариат, где в трубку телефонного аппарата надрывался Ятманов:
– Говоришь, препятствуют выполнению приказа? А ты там на что? Не паникуй и без крика растолкуй, что и как. Забудь про анархистские замашки. Убеждения и только убеждения! Поаккуратнее с гобеленами, они восемнадцатого века и старше. Сверь все по списку, запротоколируй, дай расписаться в обязательстве содержать экспонаты в полной неприкосновенности, иначе ответят по всей строгости революционного закона… Знаю, что в музее полно вещей, работы не на одну ночь и день, но помощи не жди – некого присылать, справляйся со всем сам!