Соловушка НКВД

Плевицкая согласно кивала и строила планы мести берлинским газетчикам.
«Погодите, господа критики, еще узнаете, что собой представляет Плевицкая! Будете рыдать от моих песен! Коль очерствели душой, лишены чувства прекрасного, черт с вами, пою не для шелкоперов, а для россиян, чья оценка мне дороже статей!..»
4
После накрытого дождевыми тучами Берлина Рига встретила редким в начале осени в Прибалтике солнцем.
Поезд опоздал, местные журналисты разошлись, не дождавшись певицы. Еще больше Надежду и Скоблина расстроил распорядитель концертов – из-за его нерасторопности произошла накладка: вместо запланированного на завтра выступление должно состояться сегодня, мало того – через пару часов.
– С дороги и прямо на сцену? Увольте, только не выступление! Необходимо отдохнуть, выспаться, привести себя в порядок! – взмолилась Надежда.
– Но, мадам, проданы все билеты вплоть до входных и на приставные места, стулья поставили даже в оркестровой яме, – заныл распорядитель, он же директор. – Перенести концерт невозможно! О возврате денег не может идти речи: рижане не простят сорванный концерт, его так ждали, особенно беженцы с вашей родины!
Плевицкая смотрела на плюгавенького, с бегающими глазами человека и с трудом сдерживала гнев.
– Концерт состоится, – наконец пришла к решению. – Публика ни в чем не виновата, ей наплевать, что нерадивый напутал со сроком. Буду петь. Но чтобы не опозориться, необходимо хотя бы часок побыть в одиночестве.
Скоблин хотел возразить, что решение абсурдно, нельзя мчаться с корабля на бал, следует проверить акустику зала, прорепетировать с концертмейстером, настроить привезенную гитару. Но, зная упрямство супруги, промолчал.
В отеле Надежда Васильевна приняла душ, переоделась и ровно на час скрылась в спальне.
Концерт начался без опоздания. На сцену певица вышла жизнерадостной и свежей, никакого намека на усталость, будто не было девяти проведенных в вагоне часов.
Концерт прошел без сучка и задоринки. После исполнения каждой песни певицу награждали шквалом аплодисментов, пышными букетами осенних цветов. В благодарность за прием Плевицкая спела на бис романс про ямщика. Лишь вернувшись в отель, без сил рухнула на постель.
Проспала до полудня следующего дня. Проснулась, когда в лицо ударили солнечные лучи. Вставать не спешила – было лень умываться, заказывать завтрак. Выпростала из-под одеяла руку, провела ладонью по лицу, словно смахивала следы усталости.
«Ни за какие коврижки не стану больше выступать в день приезда! Еще один такой концерт, и отдам Богу душу!..»
Повернулась на другой бок и услышала за дверью голоса. Разговаривали Коля и…
«Ковальский? Здесь? Без предупреждения? Или Коля знал о его появлении?»
Хотелось думать, что курьер прибыл исключительно, чтобы исполнить обещание побывать на концерте, но отбросила эту мысль. Накинула халат. Причесалась, но краситься не стала. Вышла в гостинную.
– Боже, кого вижу? Сколько лет, сколько зим! Здравствуйте, мастер делать комплименты! Не ожидала! Сколько минуло времени с нашего прощания?
– Почти полгода, – напомнил Ковальский.
– А кажется, будто расстались лишь вчера. Не забыть, как с аппетитом уплетали мой ужин. Накормлю и сейчас.
Плевицкая хотела позвонить в ресторан, чтобы заказать в номер обед, но Ковальский положил руку на телефон.
– Не надо, чтобы в ресторане знали, что у вас гость.
– Закажу лишь на две персоны, а официанта не пущу на порог. – Надежда Васильевна хитро улыбнулась, давая понять, что она не профан в конспирации, обернулась к мужу: – Почему не предупредил о госте?
Скоблин виновато ответил:
– Центр не уточнил, когда ждать.
– Приказ отбыть в Ригу получил за час до отхода поезда, – подтвердил Ковальский.
– Как доехали?
– Без происшествий.
– К нам прямо с вокзала?
– Нет, ожидал условленного часа, коротал время в пивной.
– И, конечно, не обедали, а в дороге питались всухомятку?
– Не хотел покидать купе, мозолить пассажирам глаза.
Плевицкая не могла не воспользоваться встречей с человеком, который вчера еще гулял по Москве, забросала вопросами о новостях культурной жизни, премьерах, концертных программах.
 
Ковальский поднял руки.
– Смилуйтесь, не требуйте невозможного. Я не театрал, далек от искусства, редко выбираюсь даже в кинематограф.
– Вылетело из головы, с кем имею дело. У людей вашей профессии на первом месте работа, точнее, служба, все остальное, в том числе искусство, на десятом.
Заказанный на двоих обед поделили на троих. Ковальский с жадностью набросился на еду.
Плевицкая улыбнулась.
– Люблю голодных мужчин с горящими глазами.
Справившись с едой, Ковальский попросил у Скоблина бритву.
«Бриться на ночь глядя? – удивилась Надежда. – Так поступают лишь истинные французы, когда спешат на ночное свидание».
Ковальский принес извинения хозяйке, снял пиджак. Распорол бритвой подкладку, достал шелковый лоскуток. Плевицкая взяла лоскут, ушла в ванную, выбрала среди флаконов лосьона, шампуня, туалетной воды нужный, смочила лоскут, на шелке проступили колонки пятизначных цифр. Теперь следовало заняться расшифровкой. Крикнула мужу, чтобы принес Библию.
Послание Центра Скоблин прочел дважды – первый раз бегло, вторично – вчитываясь в каждую фразу. Затем сжег листок в тарелке.
– Знаете приказ? – спросил генерал курьера.
– Нет, и не горю желанием: меньше знаешь – больше проживешь, – признался Ковальский.
– Чуть позже составлю отчет, а Надежда Васильевна зашифрует.
– У вас в распоряжении сутки.
– Тогда вечером жду на концерте, – напомнила хозяйка.
– С великим удовольствием, не то не знаю, когда ожидать ваши выступления в Москве, скажем, в парке «Эрмитаж», хотя, думается, это время не за горами.
– Да? Значит… – Плевицкая недоговорила.
– Вы правильно поняли. Речь идет о советском гражданстве. К следующему моему приезду напишите ходатайство в ЦИК Союза о получении гражданства, далее простые формальности и – возвращение домой со всеми правами, обязанностями гражданина Страны Советов.
Плевицкая бросилась к курьеру, расцеловала его. Скоблин был сдержан – лишь пожал руку.
– Куда с нашего горизонта исчез Деникин? – спросил «Сильверстов».
– Отошел от всякой политики, в РОВС ни ногой, даже не звонит. По слухам, пишет очередной том мемуаров, где о себе коротко, больше о потрясших Россию событиях. Выпустил уже два тома «Очерков Русской Смуты». Шустрее пишет Краснов: каждый год выпускает по пять или больше книг.
– Тоже воспоминания?
– Не только, больше беллетристика.
– Краснов интересует мало, другое дело – Деникин, его в Москве ценят за ум и отказ от борьбы с Родиной.
– Живет затворником, видимо, сильно переживает отставку в Крыму, сдачу командования барону.
– Что можете сказать о Туркуле, кто некогда командовал Дроздовской дивизией?
– Уехал в Болгарию.
– Есть возможность привлечь к сотрудничеству?
– Попытка не пытка.
– Что нового?
– К забросу готовят очередную группу, границу перейдет не в Финляндии, а на Востоке, в Маньчжурии. Точное время и место перехода сообщу.
– Дошли слухи, что генерал Миллер инспектирует отделения РОВС. Надо узнать результат инспекций, личный состав отделений.
5
Пока мужчины вели разговор, Плевицкая сидела на диване, поджав ноги, подшивала на платье оборку: работа с иглой помогала сосредоточиться. Вспомнив, что в Константинополе Ковальский курил, позволила дымить и сейчас.
– Благодарю! – Гость ринулся в прихожую за сигаретами, закурил и продолжил разговор.
 
Услышав фамилию Деникина, Плевицкая напряглась: «Неужели кроме Туркуля желают завербовать и Антона Ивановича? Это вряд ли получится: Деникин – довольно крепкий орешек, об него сломают зубы, служение Отчизне считает главным делом жизни, непримирим к нынешней в России власти, ни за какие коврижки не продастся…»