Пленница тирана (СИ)

— Хочу тебя, детка, — с легкой хрипотцой отзывается такой родной голос, — и я слышу, как с хлопком он дергает ее на себя. Даже почти вижу, — и глаза обжигает невыносимой болью.
— Ну, перестань, — кокетливо отмахивается блондинка, — и тут же захлопывается дверь соседней кабинки. — А вдруг кто-нибудь зайдет?
— Мы бысто, — как выстрел в грудь его голос, — даже дергаюсь, — и снова обмякаю на стене, впечатываясь обратно.
— Быстрооооо…. Не хочуууууу.
— Это только прелюдия, детка. Один разочек, — а то сдурею, как хочу тебя, — шуршит ткань, легкий женский вздох, хлопок по телу, звук расстегивающейся молнии. — А потом, ночью, будет долго. Сверху, снизу, сзади, — буду тебя брать, пока сама не взмолишься, чтобы оставил, — он тяжело дышит, с каждым словом все тяжелее.
А потом…
Еще один вскрик, — и жадные хлопки одного тела о другое.
Все более быстрые, более влажные, с обрывками каких-то слов и стонов, с надрывным дыханием и стуками телами о дверцу.
А я… Медленно оседаю на унитаз, упав спиной на бачок. И даже нет сил поднять руки, чтобы заткнуть уши. Чтобы не слышать этого. Не слышать…
Дверца по соседству давно хлопнула снова. Утих ее смех и лихорадочное поправляние одежды. А я — все так же сидела, глядя в одну точку. Ничего не соображая. Ничего не чувствуя. Кроме огромной кровоточащей дыры там, где сердце. Дыра и пронзительная, нечеловеческая боль. Больше — ничего.
— Плохо? Вам плохо? Юра! — кажется, Наталья трясла меня. Кажется, брызгала чем-то в лицо. Сколько времени? Как давно? Не знаю. Только перевожу на нее стеклянный взгляд, будто и не видя. Как будто не меня тормошат сейчас, — кого-то другого.
В туалет вваливается охранник.
— Скорую?
Какой-то бег, суета, — похоже, они вдвоем всех в кафешке на уши подняли.
— Не надо, — поднимаюсь, чувствуя, будто все тело — из металла. Не гнется. Омертвело. — Все нормально.
— Да как же, — оба подхватывают меня с двух сторон по друки. — Что с тобой было? М? — волнуясь, Наталья снова переходит на ты.
— Ничего… Голова просто закружилась, — выдавливаю помертвевшими губами. — Не знаю…
Но они все равно вызывают скорую, — мне измеряют давление, опускают веки, делают что-то еще.
Только меня шатает, и перед глазами, — все те же белые мушки.
И голос набатом: «хочу тебя, детка. Так хочу!».
В ушах. В груди. Даже, кажется, в животе, — этот голос меня пинает ногами, лупит совсех сторон, изнутри. Только одного хочу, — в тишине и в темноте сейчас оказаться. Одна. И чтобы просто никто не трогал. Даже чая успокаивающего бы выпила. Или снотворного. Чего угодно.
— Наташ… Домой, — слабо выдыхаю. — Пожалуйста…
— Сейчас, девочка. Сейчас, — гладит меня по плечам. — Если доктор скажет, что можно…
Меня отпускают, все же сделав несколько уколов. Хотела бы пройтись по воздуху, да только совсем нет сил. Уже через минуту откуда-то появляется машина. Юра, охранник, подымает на руки и ложит на заднее сидение. И точно так же выносит потом, когда приезжаем, укладывая на мою постель.
Он что-то говорит, еще появляется Наталья, — но я уже ничего не разбираю, все — где-то вдалеке.
Закрываю глаза и проваливаюсь в темную пропасть.
Потому что пропасть, — это сейчас. Здесь. Со мной.
Не тогда, когда бандит Маниз решил, что я украла что-то с его кухни.
Не тогда, когда второй бандит решил забрать меня у него себе в постоянное пользование.
Не когда меня силой девственности он лишал и жестко трахал у бассейна с крокодилами.
И даже не тогда, когда я провалилась в бездну отчаяния, не видя выхода, оказавшись между Манизом с его охранниками и сомнительной, пугающей милостью Морока.
Нет.
Мой мир, — он развалился, раскрошился на кусочки, именно теперь.
Когда я поняла, — меня просто вычеркнули.
Брат продал квартиру и, может, даже куда-то уехал.
Кир — наслаждается жизнью, занимаясь сексом с другой.
Обо мне — просто забыли. Меня никто не ищет. Может, они даже и не пытались меня искать?
По крайней мере, если и пытались — то недолго.
Выбросил.
Я помню это хлесткое слово, — так говорил обо мне тогда Маниз. Что Морок, может, просто выбросил меня, — его подарок. При всей жути ситуации, — это слово полоснуло, ослепило, ударило под дых, — не человек, не судьба, — просто вещь, вот, как на меня смотрели. Использовать, — и выбросить. Как мусор под ногами. Ненужный мусор.
А теперь понимаю, — меня действительно, — просто выбросили.
И — не бандит этот, не Морок.
Брат и тот, кого любила. Те, кто был дороже всего на свете. Те, кому доверяла больше, чем самой себе.
Выбросили, — из памяти, из собственной жизни, — и продолжают жить.
Как ненужный мусор.
Они….
Меня….
А я ведь — еще переживала!
Думала, — как Кир перенесет то, что другой мужчина ко мне прикасался, брал меня, лишил невинности. Пусть не по моей воле, пусть без нее, — и все же. Господи! Какая же дура! Так переживала, как он это воспримет!
Хочется сжать руками подушку, — по посинения пальцев, до ломоты в них, — и реветь. Громко, в голос, — пока не отрублюсь или не охрипну.
Это страшно, — ощущать себя настолько жалкой, настолько никому ненужной. Будто весь мир — в один вдруг миг, — и только для меня, единственной, — оказался пуст.
Никому не нужна…
Гулом вагонных колес в висках. Никому…
Срываюсь на ноги, иду в душ, долго стою под горячими струями, не чувствуя ни жара, ни того, как сильно лупят они по коже. Заглядываю в зеркало, с каждым шагом заставляя ноги двигаться, сгибаться, перестать быть деревянными.
Надеваю через голову платье, накидываю сверху вязанный кардиган, очень кстати оказавшийся в шкафу, и решительно толкаю дверь своей каморки.
Конец первой части.