Союзник (СИ)
— По рукам.
— Но тогда сделай одолжение: держи Бехтерева подальше от меня! Среди вас всех этот козел больше всех меня доставал.
— Этот, как ты выразился «козел», тоже вырос и изменился.
— Ага, конечно. Я слышал, что он издевался над солдатами, которые стреляли хуже него. Сам в криминале варился, а теперь нормальных людей долбает. Не для того я чуть не погиб от ножевого ранения и отравления, чтобы теперь с этим идиотом пересекаться.
— Тем не менее вам все же стоит встретиться и поговорить.
— А ты не указывай мне, — немедленно взъерепенился Артем. — Я сам решу, что мне делать. И Суворова я тоже не хочу видеть.
— А Ромку-то за что? — удивился Лесков.
— За то, что поддакивал вам. Такие уроды еще хуже тех, кто напрямую лезет… Ладно, пойду я.
Но едва Артем приоткрыл дверь, он вдруг усмехнулся и произнес:
— Мне уже начинает казаться, что меня кто-то проклял. Как бы я ни пытался избежать этого, я постоянно оказываюсь в компании «отстоев».
Услышав эти слова, Лесков улыбнулся.
— Но, надо признаться, — добавил Артем, — что ты первый мне знакомый «отстой», которого боятся. Не знаю, как у тебя это получилось, но твое выступление было каким-то… жутковатым. Я-то не испугался, но люди вокруг… Со мной женщина рядом стояла. Она даже молитву читать начала.
— Странно, — Дмитрий пожал плечами. — Ну тогда до встречи.
— Да. И скажи, чтобы кто-нибудь помог перенести мне на Спасскую мои вещи. Я не потащу все свое барахло такое расстояние на себе.
— Попрошу Тимура.
Артем кивнул, после чего наконец-то открыл дверь и покинул переговорную. Почему-то сейчас он чувствовал какую-то странную легкость, будто с плеч сняли огромный камень. Он не стал признаваться в том, что простил Лескова еще тогда, когда Дима пришел к нему в больницу. О той встрече Артем рассказал только Церберу, единственному, кто еще помнил о том конфликте. Парень думал, что старик поддержит его, но бывший сторож лишь устало покачал головой и с грустной улыбкой произнес:
— Ты бы победил, если бы простил его. Прощение сделало бы тебя выше…
После разговора с Артемом в переговорной, Лесков попросил Тимура сопроводить его в отсек, где содержали арестантов.
— Неужели ты действительно выпустишь эту гниду на свободу? — не выдержал солдат, вспомнив высказывание Дмитрия касательно Эрика Фостера. — Это напоминает какое-то безумие. Сначала мы казним шестерых предателей, а затем выпускаем седьмого, который даже более опасен, чем предыдущие.
— Мы никого не выпускаем. Для Фостера эта станция по-прежнему является тюрьмой, потому что несмотря на открытую дверь, он не может отсюда выйти.
— Звучит красиво, но в жизни все гораздо сложнее, — нахмурился Тимур. — Этот наемник только и ждет, чтобы уничтожить нас взамен на прощение «процветающих».
— Его не простят, и он прекрасно об этом знает.
— Откуда такая уверенность?
— Я хорошо знаком с Советом Тринадцати и их методами работы. Фостер лицемерен и болтлив, но он далеко не дурак. Он хорошо понимает, что его ждет, если наш город будет уничтожен.
— Надеюсь, ты прав. В противном случае, не простят уже тебя. Кстати о прощении… Мы передали Румянцеву записку его покойной жены. Хорошо, что ты этого не видел. Когда ему показали тела его детей, он закричал, как безумный. Потом бросился к ним и завыл, как раненый зверь. Страшное было зрелище. Мне даже на мгновение жаль его стало. Я бы такого и врагу не пожелал.
Дмитрий не ответил. Остаток пути они проделали в молчании. Спустившись на нужный этаж, оба мужчины прошли к отсек для арестантов, и дежуривший там охранник проводил их до камеры Эрика Фостера. Когда дверь наконец открылась, Дмитрий обнаружил заключенного все в том же углу, что и в прошлый раз. Разве что сейчас он держал в руках книжку. Предметов мебели в комнате тоже не прибавилось. Зато стало холоднее, гораздо холоднее по сравнению с температурой в коридоре. Видимо, кто-то из солдат додумался в отместку еще и отключить в камере отопление.
Заметив Лескова, Эрик немедленно оживился. Он поспешно закрыл брошюрку с надписью «Русские пословицы и поговорки» и, весело ухмыльнувшись, воскликнул:
— Как я рад вас видеть, босс! Хотел лично поблагодарить вас за сдержанное обещание. Мне понравились переданные вами книжки. Правда, я ожидал, что ваша настольная книга — это «Капитал» Карла Маркса или хотя бы пособие «Как воспитать преданного медведя», но вместо этого вы передали мне «Русские пословицы и поговорки». Что же, очень патриотично с вашей стороны. И мне понравилась эта книга. Я почерпнул из нее много интересного.
Дмитрий бросил на Тимура быстрый взгляд, словно на солдате была надпись, поясняющая, кто додумался давать Фостеру пословицы. Впрочем, эту тему он развивать не стал.
— Эрик, вы больше не являетесь заключенным, — произнес Дмитрий, снисходительно посмотрев на Фостера. — Вы можете прямо сейчас занять предложенную вам комнату. Разумеется, при условии, что вы и дальше готовы с нами сотрудничать.
— Черт подери, разбудите меня, ибо я отказываюсь верить в услышанное! — воскликнул Эрик. В один миг он поднялся на ноги, весело улыбаясь. — Вы все-таки умеете держать свое слово, Барон. И вы не пожалеете. Я хорошо выполняю свою работу. Как говорят русские: каждой твари по харе!
Бровь Лескова нервно дернулась, когда он услышал, что Фостер только что сотворил с известным библейским выражением, которое в русском переводе звучало: каждой твари по паре.
— По паре, а не по харе, идиот! — возмущенно заорал Тимур. — Это ведь про Ноев ковчег, а не про драку! Харя — это морда, такая, как у тебя! А пара — это двое! Понял? Если бы я знал, что ты так прочитаешь, принес бы тебе «Гарри Поттера» Вон он — типичный «менеджер»: смотрит в книгу, видит фигу.
— Уймитесь, — перебил его Лесков.
— Да я уже давно «уймялся». Это вы его успокаивайте, — ответил Фостер. — Так, ну и где же я теперь буду жить?
— На поверхности, — ответил Дмитрий. Но, заметив, как вытягивается лицо Эрика, он с насмешкой добавил, — я имею ввиду, выше минусовых этажей, где размещаются камеры заключенных.
— Да. Я так и понял, — Фостер нервно усмехнулся, после чего направился следом за своим новым начальником.
Глава XII
Прошло несколько дней с тех пор, как Одноглазого доставили на Спасскую. Первое время он проводил в одиночной палате, находясь между забытьем и реальностью. Ему кололи обезболивающие препараты, которые затуманивали сознание и вызывали сонливость. В голове вились какие-то хаотичные образы вперемешку с воспоминаниями об утраченной семье и его нынешней жизни. Мелькали лица многочисленных врачей, которые в своем желании поглядеть на него скорее напоминали посетителей музея. Он слышал, что его называют Одноглазым, обсуждают какие-то наросты на его коже, используют странные слова вроде «регенерация» и «полукровка». В такие моменты Руслан предпочитал притворяться спящим, чтобы все эти люди в белых халатах не донимали его. Разговаривал он только с двумя из них — с длинноволосым мужчиной лет сорока и красивой молодой женщиной. Эти двое и объяснили ему, кем он является на самом деле. Даже позволили увидеть те самые «наросты» на его лице.
Впервые взглянув на себя в зеркало, Руслан испытал панический ужас — в отражении на него смотрело какое-то жуткое существо, половина лица которого была скрыта чем-то наподобие чешуи. Глаз отсутствовал — вместо него были все те же уродливые пластины, плотно прилегающие друг к другу. В ту минуту Руслан не закричал только потому, что врач с татуировкой предупредил его о предстоящем зрелище. И хотя он говорил, что быть «полукровкой» нормально, и такие, как Руслан, не являются огромной редкостью, легче от этого не становилось.
Подобная новость не могла не шокировать. Только ему начало казаться, что его дурацкая жизнь начала устаканиваться, как случилась катастрофа, а спустя пару месяцев Гаврилов узнал, что является наполовину монстром. А ведь прежде он не замечал за собой никаких странностей: у него не было ни подростковых «ломок», ни ночного зрения, ни уж тем более чешуи. Сейчас Руслан был даже рад, что Лиза не видит его таким. Она уже и так приняла в свою жизнь детдомовца с отвратительным прошлым и пустым кошельком. Как бы она отреагировала, узнав, что вдобавок во всему он еще и помесь человека с каким-то чудовищем?