Домик номер шестнадцать (СИ)

  
Домик номер шестнадцать
 
Наталия Романова
   
Глава 1. Михаил
 
  Михаил немилосердно клял погоду, снегопад, обрушившийся на город, новогоднюю толчею в магазинах и на дорогах. До праздника оставалось две, почти три недели, а люди как с цепи сорвались. Не было полудня, когда трафик плотно встал, в три часа дня навигатор показывал уверенную семёрку, а к шести вечера и вовсе девятку. Можно было смело бросать машину и идти пешком к ближайшей станции метро.
  Вот только никаких перехватывающих парковок или просто автостоянок в округе не было, а был только снегопад, валящий, как из рога изобилия, фонари стоп-сигналов, прорезающие темноту Питерского вечера, и, пожалуй, единственное, что не раздражало в данный момент Михаила - музыка в колонках автомобиля.
  День не задался с самого утра, с прокисшего молока в холодильнике и отчёта матери, будто он сопливый пацан, нарушивший предупреждение родителей явиться домой не позднее девяти вечера, так и закончится, похоже, каким-нибудь крахом. Иногда их с братом мама становилась невыносимой, впрочем, такой она и была, а не «иногда становилась».
  Он вспоминал, как благословлённые, те времена, когда жил один, а иногда даже годы, проведённые в браке, принёсшем ему двоих детей, единственное, что на данный момент, да и всегда, имело значение для Михаила.
  Дети. Только из-за них он терпел выходки своей матери, её властный характер. Даниил – семи лет, первоклассник, спокойный, рассудительный малый, – не вызывал тревогу у Михаила. За здоровьем, питанием, школьной программой, спортивными занятиями семилетнего пацана проследить не проблема.
  А вот Светочка нуждалась в женском воспитании и внимании. Няни – нянями, чужой человек пришёл и ушёл, не вложив и толики души, а бабушка – есть бабушка, а тем более прабабушка. И какая! Семейное воспитание, преемственность поколений, традиции – всё это было в семье Михаила, передавалось, как фортепиано Бехштейн, по наследству. Может ли фальшиво звучащий суррогат заменить Бехштейн с его мягким и светлым тембром? Так и наёмная женщина не смогла бы заменить Светлане то, что даёт ей жизнь в родной семье Михаила.
  Шаловливая, живая, активная, крутящаяся около отца, его окружения, возле брата Михаила, среди борцов и тренеров единоборств, выглядит и ведёт себя как пацанка. И это пока ей пять лет, что Михаил будет делать с дочерью, когда она начнёт подрастать? Где найдёт нужные слова, объяснит простые вещи, которые, должно быть, объясняет каждая мать своей дочери? Кто в нужное время направит девочку в необходимую сторону, когда из девочки вырастает хрупкая девушка, а потом на смену ей приходит женщина?
  Девочке необходимо женское, домашнее воспитание, в этом Михаил Розенберг был убеждён. Он же не мог предоставить и обыкновенной стабильности. Постоянные командировки с континента на континент, отсутствие дома по нескольку недель кряду, было обыденностью Михаила. И ради этого домашнего, женского воспитания, он и терпел порой невыносимый характер матери.
  В конечном итоге, если уж иметь в своей жизни женщин, то пусть это будут дочь и мать. Михаил усмехнулся про себя. Посмотрел с тоской на навигатор. Всё та же девятка, и не видно конца и края, что пробке, что дню. А нужно было ещё успеть заехать забрать новогодние подарки детям. Заказал едва ли не накануне, оплатил, теперь они дожидались своего часа на складе. Самое простое было бы – оплатить курьера, но дома пронырливая Светочка обязательно обнаружит подарки, увидит курьера, догадается, а то и припрёт к стенке Михаила, и тому придётся «палить контору».
  Можно было заказать в офис или отправить Ольгу-помощницу, запоздало сообразил Михаил. Его брат в состоянии организовать досуг одновременно двух сотен детей, он же не может обеспечить доставку новогодних подарков собственным детям. Усмехнулся, который раз за безумный день.
  Рингтон прорезал звук «Радио Эрмитаж». А вот и виновница, вспомни – появится. На панели высветилось имя помощницы «Ольга Алексеевна».
- Да, - тут же ответил.
  Сначала раздался горестный вздох, Михаил ответил таким же. Судя по всему, день и не собирался клониться к окончанию.
- Михаил Леонидович, - раздалось официальное. Михаилу захотелось вставить обратно в рот Ольге и «Михаила», и «Леонидович».
- Не тяни резину, Оль.
- Джин не вышла на работу.
- Оу, - брови поползли наверх. – Прекрасно, что эта благая весть достигла моих ушей после шести вечера.
- Я думала…
- Я плачу тебе не за то, чтобы ты думала.
- У Джин, по вашим же словам, свободный график, - припечатала в ответ Ольга, иначе она была бы не Ольга, и Михаил ей не платил. – Она позвонила только что, сломала ногу на склоне, по скорой увезли.
- Завидное рвение к работе, - не сдержавшись, раздражённо фыркнул Михаил.
  Середина рабочей недели. Не могла подождать выходного дня? Сделай работу и ломай хоть ногу, хоть голову!
 Джин, а попросту Евгения, Женя, была заядлой горнолыжницей. Первый плотный снег заставил её с утра пораньше ломануться на «Игору», горнолыжный склон в восьмидесяти километрах от города, а не на работу. В чём-то она была права. Свободный график и отсутствие в этот день срочной работы позволили бы Евгении успеть, как говорится, дойти до Канадской границы, до Финской точно, и вернуться. Но она умудрилась сломать голеностоп, тем самым не только потеряв работоспособность, но и испортив себе сезон, Бог даст – только один.
  Михаил готов был рвать и метать, в тоже же время, понимание тяжести травмы, благодарность за то, что, придя в себя, Женя позвонила, выказала готовность перевести и «оформить в лучшем виде», вызывали уважение в мужчине. Только он отлично понимал цену этому рвению. Мало того, что Джин попросту не поняла до конца, какой тяжести травма, полученная ею, звонила под адреналином и действием лекарств, так ещё и неясно, что она напереводит и как… про то, что Женя будет сопровождать Михаила и речи не могло быть. Было от чего пускать гром и молнии.
- В какую больницу отвезли? – вздохнув, спросил Миша.
  Вздыхай, не вздыхай, а Евгения, звавшая себя Джин – скорей всего, чтобы, в противовес миниатюрной фигурке и белёсым волосам, хотя бы имя было ярким, – была сотрудником Михаила. Причём, приближённым сотрудником. Ценным.
  Ольга назвала больницу и ещё раз вздохнула.
- Это же коновальня! – возмутился Михаил.
- Куда страховая…
- Так, ну ладно, эта матрёшка там не соображает, а ты-то за что деньги получаешь? Вот и думай! – сам себе противоречил Михаил, утверждавший семь минут назад, что думать Ольге Алексеевне не положено по инструкции и штатному расписанию. – Звони в страховую, договаривайся. Я в больницу!
  И начал пытаться вклиниться в правый ряд. Получалось плохо, толкались, проходили вплотную, в итоге Михаилу удалось съехать в забитый машинами «карман», свернуть во дворы, срезать пару улиц и вырулить на идущую в нужном направлении.
  Больница встретила светящимися неуютными корпусами. Михаила пробила дрожь, он ненавидел больницы, запах длинных коридоров, гул флуоресцентных ламп, чахлые растения по углам, поручни вдоль стен и лестниц. Поморщился.
  Евгения была ещё в приёмном покое, рядом суетилась мама Жени, Михаил её знал. Что греха таить, работников он предпочитал проверенных, из своих. Знакомые, знакомые знакомых. Дети знакомых, их внуки.
- Не понимаю, они долго ещё будут тянуть резину?! – Нина Джановна, высокая, объёмных размеров, громкая, суетилась вокруг бледной Жени. Нины всегда было много, в каком бы помещении ни оказывалась Нина Джановна – королевство ей тут же становилось маловато. Ещё говорят, восточный характер передаётся по наследству. Не было в Нине ничего от отца-казаха. Ни внешности, ни характера. А уж в Джине и вовсе не было видно и толики восточной крови.
- Давай, дорогой мой, - развернулась всем грузным телом к Михаилу Нина Джановна. – Узнай, что там и как.