Мрачные всадники (ЛП)
— Деревенщина, если бы ты это увидел, то оценил бы по достоинству. Стены этого старого сарая были сплошь увешены скелетами, которые они склеили сами: кошки, кролики, ящерицы, мыши, змеи и даже большая старая рысь. Однажды ночью я вошел туда со старой масляной лампой и увидел все своими глазами. Я чуть на месте не обмочился. Эти кости и черепа, злобно глядящие на тебя, как призраки… Черт. Я сказал Сэди, но она заявила, что уже знает. И не видит в этом ничего плохого. Но я-то видел.
Кирби решил, что по этим детям плачет исправительная колония. Ну, или хотя бы школа-интернат. Где будет строгий режим, свободное время по расписанию и все дела.
Кирби начал серьёзно беспокоиться. Эти дети точно не были нормальными. Они не ловили лягушек, не засовывали ужей в карманы — если, конечно, те не были уже мертвы… Они не бегали на речку рыбачить и не дразнили соседских девчонок. Они ходили в одинаковых вельветовых костюмах и коротких штанишках, как английские мальчишки, и всегда были чистенькими — аккуратно причесанными и красивыми, без сопливых носов и оббитых коленок. Кирби начал подумывать, что Сэди держит их в одинаковых коробках и каждое утро заводит ключиком.
— Черт возьми, деревенщина, я уже серьёзно начинал беспокоиться. Все это съедало меня изнутри, как соль в заднице.
Он покачал головой и сплюнул на землю табачный сок.
— Сэди все еще гладила мой член каждую ночь, требуя, чтобы он встал и отработал по полной. Как я уже говорил, эта женщина заводилась с пол-оборота. Но дело было в том, что она оказалась ничуть не лучше своих сопляков. Она тоже становилась странной. Если раньше она прыгала на моем члене и мяукала, как кошка, и пела, как попугай, то теперь просто лежала. Иногда мне казалось, что я трахаю кусок мяса. Это заставило меня думать, что все те оргазмы, которые были раньше, были просто игрой.
Примерно в это же время пропали пистолеты Кирби. Он не слишком забеспокоился, потому что рассчитывал навсегда от них избавиться. И все же ему это не понравилось, а Сэди и дети утверждали, что ничего не знают.
И учитывая то, что происходило, он не стал напирать.
Но однажды ночью, после того как Сэди должным образом поработала, и он оказался в райских кущах, храпя, как сломанная бензопила, он проснулся. Безо всякой причины. Просто резко проснулся, как будто знал, что что-то не так. Он на цыпочках подошел к двери, приоткрыл ее… И что же он увидел?
— Господи Боже мой, деревенщина… Вот они, все четверо, идут по коридору голые, как новорожденные, и несут свечи. Забеспокоился ли я? Да, черт возьми! Если бы мой член однажды ночью встал и убежал, я бы и то забеспокоился меньше. Так что, будучи любопытным сукиным сыном, я последовал за ними в подвал и дальше — в угольную. Я никогда там не был — Сэди утверждала, что потеряла ключ. И угадай, что я там увидел?
Посреди помещения располагался небольшой алтарь, и все четверо стояли перед ним на коленях. Повсюду горели и мерцали свечи, отбрасывая казавшиеся живыми тени.
В воздухе стоял неприятный, спёртый запах, сразу напомнивший Кирби мертвецкую. Их маленький алтарь был украшен костями, как и сарай на заднем дворе, только здесь были человеческие кости. Черепа, кости ног и рук и все такое прочее. Сложены и свалены в кучу, как щепки для растопки. Центральное место занимали разрисованные краской кости, украшенные бусами и перьями.
— Я чуть не обделал своё нижнее бельё, деревенщина. Дело в том, что они услышали меня, и следующее, что я помню, это то, что у старой Сэди оказался дробовик, и она заставила меня подняться на чердак и лечь в постель, где мальчики привязали меня, как брыкающегося бычка.
С каждой минутой это становилось всё более странным.
Но Кирби уже почти все понял. У них постоянно появлялись и исчезали жильцы — ковбои, шахтеры, бродяги, солдаты и прочие. Сэди постоянно продавала лошадей и паковала коробки с подержанной одеждой в церковь.
Черт, все сходилось. Кирби понял, что они с мальчишками время от времени убивали гостей, которых никто не хватится. Забирали у них наличные, продавали лошадей и все такое. А кости? Ну кто же, во имя всего святого, знал?!
Но Сэди ввела его в курс дела. Да, они убивали людей — в основном, отбросы общества. Делали им одолжение своим безумным образом мыслей. Но мальчикам нужен был отец, и она хотела, чтобы им стал Кирби.
«Черт возьми, эти мальчики нуждаются в руководстве, в мужском влиянии, — сказала она, — и они не могут тратить свое время на разговоры с отцом на алтаре — том, что был украшен, как рождественский подарок. Со временем, — сказала она Кирби, — ты примешь наш образ жизни и захочешь к нам присоединиться».
— Я рассказал эту историю одному умному парню, которого встретил в Дакоте, деревенщина. Он рылся там в поисках костей больших ящеров, которые, по его словам, плавали в море еще до библейских времен, — сказал Кирби. — Он сказал мне, что то, чем они занимаются, называется «поклонение предкам». Дикари постоянно так делают — помещают кости усопших в свои хижины и поклоняются им, как Иисусу или святым. Для белых это чертовски странно, а для них — абсолютно обыденно.
Следующие две недели Кирби абсолютно голый сидел взаперти в той комнате. И вот однажды вечером Сэди с мальчиками отправились на церковный ужин, а Кирби перегрыз веревку, как бобр кору, и сбежал к чертовой матери.
— Знаешь, деревенщина, Чарльстон — чертовски злой город, и я никогда не намерен туда возвращаться. Если тебе когда-нибудь нужно будет там задержаться, скажи мне. Уверен, я сумею найти тебе вариант получше.
История была захватывающей, но у Партриджа в голове крутились совсем другие мысли.
«Неужели я хоть на секунду поверю в то, что какой-то парень, которого я никогда раньше не видел, сразу вручит мне восемьдесят тысяч? Неужели я действительно в это поверю?»
Но как же он хотел в это верить, Господи…
Анна-Мария сказала, что когда-то любила его. Возможно, она действительно любила. Он верил в это вопреки собственному опыту; ему нужно было в это верить.
Они с Кирби добрались до высокогорной местности, следуя по извилистой неровной дороге через заросшие можжевельником склоны и возвышающиеся над ними голые вершины. Из земли торчали выступы и обломки скал, а по периметру дороги виднелись огромные рыжие валуны.
— Мы должны разобраться с тобой в некоторых моментах, деревенщина, — в конце концов сказал Кирби; его лицо скрывалось под тенью широкополой шляпы. — Ты любил эту девчонку, и, возможно, она тоже любила тебя. Но это было довольно давно. И теперь все по-другому. Здесь только ты и я, и Бог знает, что ждет нас там, наверху.
Глаза Партриджа сверкнули на осунувшемся лице, как обломки кремня, и он произнёс:
— Если у тебя есть план, Малыш, то сейчас самое время им поделиться.
Кирби промолчал.
Они ехали по этой дороге еще двадцать минут; наконец, деревья с кустарниками начали редеть, и сквозь листву стал виден дневной свет. Они были уже близко. Шахта должна располагаться прямо за поворотом.
Они подошли поближе и разглядели буровые вышки и шахтные копёры, от поверхности которых отражался солнечный свет.
— Теперь у нас два варианта: мы можем поехать прямо туда, — сказал Кирби, — а можем сделать все по-умному: затаиться за кустами и понаблюдать.
Они повели своих лошадей через скалы в лес, пока не нашли тенистую защищенную пещеру, где можно было привязать животных и не бояться, что они убегут.
Они двинулись через подлесок пешком, опасаясь, что через час или около того стемнеет; тени уже начали удлиняться и ползти, как извивающиеся щупальца.
Они с Кирби двигались как можно тише, но оба уже давно не охотились и никого не преследовали, поэтому звуки оказались гораздо громче, чем хотелось бы — под ногами хрустели листья и сухие ветки. Кирби чуть не наступил на большую древесную гремучку, растянувшуюся у подножия травянистого холма, и когда она загремела трещоткой и откинула назад смертоносную лопатообразную голову, он плюнул ей в глаза табачным соком, и змея скользнула прочь сквозь сосновые иголки и ветки.