Леся и Рус (СИ)

Качаю головой, даже не пытаясь его разубеждать. Да, не верю. Он — единственный, у кого есть веский мотив для мести. Единственный, кто знает меня даже лучше, чем я сама. Единственный…
— Зачем тебе все это? — спрашиваю, дублируя его позу. И наши лица совсем близко: я ощущаю на губах его дыхание.
— Почему у вас с Корзиным нет детей? — игнорируя меня, бьет под дых точным ударом. Смотрю на него, оглушенная, хотя он задал вопрос, который давно набил оскомину. Все считают своим долгом выяснить, почему в нашей семье за три года не появилось наследника. Особенно те, кто знает, как Сережа хочет детей. А я...не хочу.
— Это не твое дело, Огнев, — огрызаюсь.
— Если спрашиваю, значит мое, — не уступает он. — Так почему, Саша?
Саша...меня сто лет так никто не называл. Саша, Сашенька...только отец любил мое имя. Только отец никогда не коверкал и не пытался сделать из меня кого-то другого. Всю жизнь была Лесей. И ни для кого Сашей.
Поразительно, как много прозвищ можно придумать, избегая собственного я. Только Руслан умудрялся отыскивать во мне что-то такое, о чем я сама никогда не подозревала. Вытаскивал наружу самое потаенное, раскрывал, как ящик Пандоры, никогда не заботясь о последствиях.
— Я же сказала, Огнев: это не твое дело, — рычу, злясь на саму себя. Что снова позволила ему утянуть себя в боль прошлого. Сердце в груди ноет, трещит по швам. И страх выбирается из забытых закоулков души, устраивается противной крысой где-то в глотке.
— Зачем глотаешь противозачаточные? — нависает надо мной черной тенью, воруя кислород, заставляя съежиться под его тяжелым взглядом. — Неужели мысль о детях настолько противна тебе?
Его запах вспыхивает новыми нотами, огнем рвет легкие. И я хватаюсь за горло, пытаясь выцарапать хоть немного кислорода. И...не могу. Только бесполезно хватаю ртом воздух, что стекает по горлу горькой дрянью. А в его черном взгляде ярится тьма, перетекает, словно узоры на руках. И я нахожу в них спасение: в черных линиях на смуглой коже. Отыскиваю внутри силы вновь посмотреть в беснующуюся ярость на дне черных глаз. Я — Александра Лилина, успешный адвокат и я никому не позволю ломать себя. Даже человеку, который имеет на это полное право. И который уже сломал однажды.
— Отойди от меня, Огнев, — говорю, четко выговаривая каждое слово. Холодно, ровно, ни единым звуком не выдавая раздирающую в клочья боль. Не понимая, почему именно он? Почему именно на Руслана я реагирую так остро? Почему каждое слово режет лезвием до крови? — Не лезь в мою жизнь, понял? Хотел извинений? Я была не права, Руслан. Теперь я знаю, что ты был не виноват. Я не буду оправдываться. Я делала свою работу и делала ее хорошо. Всегда. А теперь проваливай и не смей больше приходить.
Руслан отступает на шаг, суживает глаза. Ждет.
— Я больше не имею никакого отношения к тебе, слышишь? Все. Финита ля комедия. Мы с тобой две параллельные. Больше никогда не пересечемся. Ты отомстил, поздравляю. А теперь сделай одолжение, уходи. Навсегда убирайся из моей жизни.
Сжимаю кулаки. И не отвожу взгляд. Не дождется. Я не боюсь его. Все. Давно выросла.
Он кивает, принимая мои слова, но не решение. По взгляду вижу, что ему плевать, и он все равно будет делать так, как считает нужным. Разворачивается ко мне спиной и швыряет на стол белый конверт.
— Как захочешь ответить на мои вопросы, просто скажи следователю. Он знает, что делать.
И уходит, оставив меня наедине с полумраком допросной. Устало падаю на металлический стул. И долго смотрю на белый конверт на столе.
Заглядывать внутрь не хочется, но я знаю — нужно. Руслан Огнев никогда и ничего не делает просто так. Возможно, в этом конверте ответы на мои вопросы. Ведь для чего-то он провернул такую многоходовку. Не только ведь ради мести? Или…
Вскрываю конверт и достаю из него несколько снимков. Яркие, глянцевые, они режут глаз. И я невольно щурюсь, всматриваясь в пеструю картинку: парк аттракционов, детская улыбка. Сердце пропускает удар, а мир сужается до одной точки. Той, в которой на меня смотрит маленький мальчишка, точная копия моего мужа.
  
Глава седьмая: Рус.
 
И над холодными крышами
Падает, как будто с небес вода.
Ты ведь не поверишь, но я всегда
Чувствую тебя душой.
Alekseev «Чувствую душой»
Все правильно. Удар левой. Лязг цепи сливается с раскатом грома. Все правильно. Колено впечатывается в низ груши. И новый раскат дрожит в стеклах за спиной. Она заслужила. Только почему так хреново? Рычу, пробивая серией ударов. Ветка жалобно хрустит. Усмешка кривит пересохшие губы.  И снова серия ударов. Усмирить вонючую совесть, которая так некстати прет изо всех дыр, сбивает дыхание и толкает на необдуманные поступки.
Выдыхаю, опустив руки, и делаю шаг назад, под проливной июньский дождь, накрывающий колким покрывалом. Подставляю тяжелым каплям лицо, жмурюсь, восстанавливая дыхание. И сердце в груди срывает с тормозов пульс. Херня какая-то, ей-богу.
Гром дрожит под ногами и отдается в каждой клетке напряженного тела, вибрирует под кожей. Опускаю голову, разматываю бинты. Неуклюже, пальцы трясутся, как у запойного алкаша. Или полного психа, что не так далеко от истины. Потому что уже две недели в голове только она. И дикое, неконтролируемое желание вернуться в ту чертову камеру и забрать ее оттуда, даже если она не хочет этого. Холодный дождь смывает с разбитых костяшек кровь. Сжимаю кулаки, чувствуя, как колкая боль стягивает мышцы. И только эта боль не позволяет с головой нырнуть в бездну по имени Ксанка.
Умываю лицо дождевой водой, упираюсь лбом и ладонями в ствол старой липы. Дыхание рвет по швам легкие, а кто-то дергает за майку.
Резко оборачиваюсь. Она стоит в шаге от меня и снова гладит чертову кошку. Тоненькое платье насквозь промокло и висит на ее хрупкой фигурке бесформенной тряпкой. Волосы взъерошены, а дыхание частое-частое. Снова убегала? От кого на этот раз? Клякса в ее маленьких ручках довольно урчит, не обращая внимания на дождь. Черт! Дождь...и она...такая маленькая, промокшая и...моя.
Приседаю на корточки напротив, не отпуская внимательный взгляд. Совершенно взрослый.
— Промокнешь, — и протягиваю ей руку, хотя должен хватать в охапку и отогревать. Но...она аутистка и вряд ли мои резкие движения добавят очков в ее карму. Поэтому вот так...под проливным дождем, дрожащей рукой я ощущаю тепло ее маленькой ладошки. И боль взрывается внутри, иссекая осколками, разрывая в хлам все то, что еще жило внутри меня. И я закусываю губу, захлебываясь криками собственных демонов.
А она...вдруг выпускает из рук Кляксу, которая тут же прилипает к моим ногам, трется, требуя ласки, и обнимает меня так крепко, что я едва удерживаюсь на ногах. Прижимаю ее к себе так крепко. Моя родная. Моя хорошая. Моя...дочка.
Новая вспышка молнии слепит, и я зажмуриваюсь до ярких кругов перед глазами, потому что все это кажется неправдой. Я не понимаю, что происходит, но ухо опаляет детское дыхание, а следом тихое и надломленное:
— По-мо-ги…
Рывком поднимаюсь на ноги и иду в дом, боясь, что неправильно расслышал, померещилось, игра воображения и звуков грозы. Аутисты не говорят, не смотрят в глаза и не просят помощи.
Вхожу в дом, захлопываю за собой дверь. Ставлю Богдану на пол и сейчас, в свете лампы вижу то, что прятала в своей темноте ночь и холод ливня. Ссадины на лице. Их много, словно Богдана пропахала своей мордашкой по битому стеклу. И платье не платье вовсе, а лохмотья какие-то и рваные следы на светлой ткани, темные пятна: не то грязь, не то кровь. Сглатываю горькую злость с противным до тошноты страхом.
— Богдана, — зову, и она вздрагивает, пятится назад и мотает головой. И тут же всхлипывает, когда мокрая ткань путается в ее...босых ногах. Что за херня тут творится?
— Ладно, — вздыхаю, примирительно вскинув руки. — Не нравится Богдана, — и снова рывок назад и выставленная вперёд ладошка. Черт, что же случилось, что она даже собственное имя боится? — Земляничкой будешь? — ведь ты так похожа на свою мать. — Землянику любишь?