Конец света в Бреслау (ЛП)

«Два чудовищных преступления. Один убийца?» — написал он. В мыслях он ответил утвердительно на этот вопрос. Основной аргумент в пользу этой гипотезы заключался не в жестокости обоих преступлений или вырожденной экстравагантности убийцы, а в привязанности к датировке, желании отметить день преступления в календаре, попытке записать свой поступок в историю. Как проинформировал Мока шеф хранилища вещественных доказательств, специалист по научной криминалистике, доктор Фриц Бергер, листок из календаря от 12 сентября 1927 года, найденный у Гельфрерта, был вырван из настенного календаря жертвы. Доктор Лазариус подтвердил, что это могла быть дата смерти Гельфрерта. Сегодня в комнате двадцатидвухлетнего безработного слесаря Бертольда Хоннефельдера лежал карманный календарь, в котором убийца обвел кровью жертвы дату 17 ноября. У доктора Лазариуса не было ни малейшего сомнения в смерти Хоннефельдера. «Здесь были найдены двое садистски убитых людей, — объяснил Мок в мыслях потенциальному оппоненту. — При одном и другом обнаружили отмеченную в календаре дату смерти. Если при двух подобных убийствах кто-то оставляет розу, листок из Библии или из календаря, то виновник обоих — один и тот же человек».
Мок с благодарностью принял от Макса шарлотку, кофе и стаканчик какао-ликера. После предварительных рапортов и выводов было ясно, что ничто не связывало замурованного алкоголика и виртуоза валторны, сторонника коричневых рубашек, историка-любителя с абстинентом и активистом коммунистической партии. Только очевидная и четко зафиксированная убийцей дата смерти. «Убийца хочет нам поведать: «Я убил его именно в тот день. Ни раньше, ни позже. Только тогда», — думал Мок, проглатывая нежный яблочный пирог, покрытый периной взбитых сливок. — Предположим затем: человек является случайным, неслучайна только дата его смерти. Вопрос: почему она неслучайна? Почему в одни дни убийца убивает, а в другие нет? Может, попросту ждет благоприятной оказии: когда, например, можно переместить связанного человека в место казни — мимо пьяного сторожа. И тогда триумфально оставляет листок, как будто хотел поведать: «Сегодня великий день. Сегодня мне удалось». Но ведь — на доброе дело — оказия попадается на каждом шагу. Каждый день можно кого-нибудь убить, приклеить на лоб листок из календаря и где-нибудь замуровать или изрубить. Если эта оказия не является чем-то необычным, стоит ли с гордостью сообщать миру, когда она произошла?»
Mock тщательно записал в блокнот мысли и понял, что оказался в отправной точке. Однако он не был подавлен. Он знал, что очистил поле поиска и готов к проведению следствия. Он почувствовал возбуждение охотника, который на чистом свежем воздухе заряжает дробовик и пристегивает пояс с патронами. «Ошибался старый Мюльхауз, — подумал он. — Здесь не требуется много людей. Пусть Смолор и Майнерер продолжат свои дела».
Эта мысль так его порадовала, что — после сладкого ликера — заказал бокал сухого красного вина. Однако Макс, вместо ликера, подал ему на стол телефонный аппарат. В трубке зазвучал голос советника Герберта Домагаллы из Отдела нравов:
— Эберхард, приходи немедленно в «шоколадницу». Здесь Эбнер, Фёллингер и я. Сыграем парочку роберов.
Мок рассудил, что к отправной точке вполне может вернуться завтра, и решил выпить сухое вино в магазине шоколада Шаала.
Вроцлав, вторник, 29 ноября, два часа дня
Зимнее солнце затопило белую гостиную. Стены красовались выкрашенными в белое панелями, мебель блестела белым лаком и искушала мягкость белой обивки, а глянцево-белое фортепиано изысканно подняло свое крыло. Белизну гостиной нарушали кремовые гобелены на стенах и неестественный румянец на щеках Софи, которая страстно ударяла по клавишам, превращая фортепиано в ударный инструмент. Скрипка Элизабет рыдала и визжала, желая — напрасно — пробиться через крещендо фортепиано. Раскачиваясь на ветру, безлистная ветвь клена вторила ему, врезаясь в окно, с которого стекали жалкие остатки снега. Они также стекали по плохо вытертым ботинкам сторожа Гурвича, который — открыв своим ключом входную дверь — бесцеремонно, без стука, открыл дверь в гостиную. Женщины с облегчением прервали игру и начали растирать немного замерзшие пальцы. Маленькая, грязная угольная тележка покатилась на колесах по белому паркету. Дворник отворил дверцу печи и ссыпал в нее несколько совков угля. Потом выпрямился как струна и выжидательно посмотрел на Элизабет, которой грязные подтеки, оставленные на полу его ботинками, причиняли почти головную боль. Скрипачка потянулась к бумажнику, вручила Гурвичу полмарки и любезно его поблагодарила. Вознагражденный, по-видимому, не собирался уходить.
— Я знаю, госпожа Пфлюгер, — улыбнулась искренне самая важная персона в особняке, — что полмарки хватит за доставку угля. Я всегда получаю столько, — объяснил задумавшейся Софи, — когда мисс Пфлюгер дает увольнительную. Но сегодня, — он снова посмотрел на Элизабет, — вы должны мне больше.
— А почему же, мой добрый человек? — Софи, раздраженная этим подшучиванием, встала от фортепиано.
— Потому что сегодня… — Гурвич подкрутил кустистые усы и посмотрел на подругу госпожи Пфлюгер. — Потому что сегодня я мог рассказать много правды о госпоже Пфлюгер, а наболтал сам лжи.
— Как хватает наглости! — возбужденный тон Софи не оказал ни малейшего влияния на поведение Элизабет, которая быстро спросила:
— Вы солгали? Кому? Кто обо мне спрашивал?
Гурвич сложил руки на большом животе и повертел большими пальцами. Он подмигнул при этом многозначительно Софи, которую его дерзость постепенно выводила из равновесия. Элизабет снова потянулась к бумажнику, и к Гурвичу вернулся желание продолжить разговор.
— Спрашивал сыщик, который сегодня утром приехал за дамами.
— И что вы ему сказали? — расспрашивала Элизабет.
— Спрашивал, кто посещает госпожу Пфлюгер, приходят ли к ней мужчины, или они временно проживают у нее, госпожа Пфлюгер пьет или нюхает снег (кокаин), в каком состоянии и когда возвращается домой. Спрашивал тоже про вторую даму. Часто ли приходит к госпоже Пфлюгер и есть ли с ней какие-то мужчины, — сторож улыбнулся пятимарковой банкноте, из которой пальцы Элизабет сделали узкую трубочку. — И я сказал, что госпожа Пфлюгер — чрезвычайно благонравная дама, которую иногда посещает мама.
Гурвич протянул руку за деньгами, не в силах поверить в собственную проницательность и интеллект, благодаря которой заработал на недельный абонемент в столовую.
— Подожди, — Софи вытащила из руки подруги свернутую купюру. — Откуда нам знать, что все это не обман, что наш добрый человек кого-то встретил, а если это правда и он был расспрошен полицейским, то откуда нам знать, что он рассказал ему именно это, а не что-то совсем иное?
— Я не вру, дамочка. — Гурвич поднял голос. — Я знаю этого шпика. Он однажды запер меня в участке, хотя я не был слишком пьян. Я его знаю. Его зовут Беднор или Цеглор. Так с ним говорили другие копы.
— Может Смолор? — Софи вдруг побледнела, теряя тем самым многое в глазах сторожа, которому нравились крупные, румяные женщины.
— И точно, Смолор, Смолор, — дворник быстро спрятал деньги в карман тиковых брюк.
Вроцлав, вторник, 29 ноября, половина четвертого дня
В магазине с шоколадом Шаала, находящемся в угловом особняке квартала домов в центре Рынка, сидели трое мужчин. Они занимали большой стол под окном, где завсегдатаи клиенты магазина сразу после покупки сладостей давали волю своему лакомству. Таким образом поступали Мок с сопровождающими — заедали сладости, запивали их кофе и курили весьма обильно. Шаал поздравил себя с столь важными гостями, и когда один из них раскритиковал отсутствие в ближайших окрестностях какого-либо скейтового (карточного) клуба, сам предложил, чтобы они играли у него. Картежники приветствовали это предложение с радостью и с тех пор играли в бридж или скейт возле шоколада и ликера, а владелец магазина потирал руки. Так было и сейчас. Шеф «нравов», то есть Отдела II полицайпрезидиума, давний коллега Мока, советник Герберт Домагалла сгибал и отгибал карты, послушно спящую под его руками в обычной стопке. Комиссар Клаус Эбнер, сотрудник полиции безопасности, перебрасывал карты из руки в руку, создавая из них веер. Только Гельмут Фёллингер, астролог и провидец, от которого многих тошнило, но замечательные навыки которого использовали почти все полицейские, не тасовал и не разминал карты. Его руки были заняты вращением большого бокала вина вокруг своей оси, а глаза уставились в окно, выходящее на западную окраину Рынка.