Конец света в Бреслау (ЛП)

— Трудно вам достается слово «прости», — сказала Инге. Мок некоторое время смотрел на нее и боролся со своей яростью, восторгом и желанием унизить художницу. В конце концов восторг победил. Инге была слишком красива с рассыпавшимися темными волосами. Зрелый мужчина почувствовал запах теплой постели, распаленного тела и полного удовлетворения. Он улыбнулся ей и обратился снова к Эрвину.
— Закончи школу и сдай диплом. Не хочешь жить с отцом, тогда живи у меня. Софи очень тебя любит, — он подошел к племяннику и шлепнул его по затылку. — Прости, — он поставил на стол бутылку водки. — Давайте все выпьем.
Эрвин повернулся к окну, чтобы скрыть волнение. Инге приложила салфетку к губам и закашлялась, а в ее глазах, уставившихся на Мока, появились слезы. Мок смотрел на нее, но не думал о ней, думал о своих словах «Софи очень тебя любит», о своей встрече с женой: вот они снова вместе, его кабинет занимает Эрвин, Эрвин учится на бакалавра, Софи навещает его в кабинете своего мужа…
— Должен дядя также извиниться, — сказал Эрвин.
Наступило молчание. Во дворе раздался пронзительный крик и стук ботинок по утоптанному снегу. Кто-то споткнулся или поскользнулся на гололеде и глухо упал в снег. Мок кинулся к окну и напряг глаза. Ничего не увидел в тусклом свете газовых фонарей, кроме толпы, собравшейся вокруг сарая. Мок ринулся. Задудели под его прыжками доски прихожей, задудели деревянные лестницы. Он выбежал во двор и пустился бегом по гололеду. Он столкнулся с людьми и начал их разгонять. Они удалялись в окаменевшем молчании. Мок оттолкнул последнего мужчину, который загораживал вход в сарай. Оттолкнутый, он повернулся с яростью. Мок узнал его — это был старый машинист, которого на лестнице он пугал удостоверением. На полу сарая лежало ветхое одеяло, из которого был построен вигвам. Из-под одеяла торчали худые, как палки, ноги в рваных рейтузах. Свежие пятна крови покрывали рейтузы и боты, которые были, по-видимому, слишком большие. Остальная часть тела была прикрыта одеялом. Рядом с телом лежало ведро и рассыпанные конфеты.
Мок прислонился к стене сарая, открыл рот и ловил хлопья снега. Старый машинист подошел к нему и плюнул ему в лицо.
— Ты где был, — спросил он, — когда убивали этого ребенка?
Во двор ворвались двадцать полицейских в киверах и подпоясанных ремнями шинелях. Возглавлял их какой-то полицмейстер с саблей. Полицейские окружили людей и сарай. Толпа молча стояла и смотрела на усатые лица правоохранителей, на их кобуры и на высокие шапки. Мок все еще опирался на стену и чувствовал, как влажные снежинки щекочут его за хирургическим корсетом. Не подошел к полицейским, не представился, не хотел быть одним из них, он хотел быть железнодорожником, портным, экспедитором.
Во двор вошел Майнерер с несколькими вооруженными стойками и с каким-то мужчиной, несущим штатив фотографической камеры. Прошел насквозь через двор и направился в его угол, откуда доносилась характерный запах коровьего навоза. Тянулись там по всей высоте здания маленькие окрашенные в белый цвет окна уборной. В самый низко расположенной туалет входили прямо со двора по нескольким ступенькам.
— Там я его и запер, — Майнерер совершенно зря указал пальцем.
Стойка, сопровождающий Майнерера, двигался в указанном направлении. Остальные расстегнули кобуру и смотрели враждебно на толпу, которая грозно двинулась.
— Убить ублюдка! Люди! Убить этого ублюдка! — взревел машинист и бросился на ближайшего полицейского. Тот вытащил револьвер и выстрелил в воздух. Толпа послушно замерла. Мок почувствовал дрожь по всему телу и закрыл глаза. К нему пришли все трупы, которые он видел. Советник Гейссен угощал его сигарой, Гельфрерт дул в валторну, Хоннефельдер кричал «Sieg heil», а Розмари Бомбош обнажала с заманчивой улыбкой тощие бедра. Вот посетил его в этом мрачной сарае его отец, разложил инструменты и надел какой-то ботинок на обновленное копыто. Тогда шевельнулось старое одеяло, которым был прикрытием вигвам. Выползла из-под него девочка и присоединилась к другим упырям. Связанный на спицах шарфик затянут был на ее шее, а в боку торчал хорошо заточенный нож.
Мок накрыл обратно тело девочки и поднял револьвер. Он не хотел быть ремесленником или коммивояжером. Он не хотел быть также хранителем закона. Он хотел быть палачом. Он достал из кармана полицейское удостоверение, протиснулся сквозь толпу и побежал в сторону уборной. Двое стойков вытащили оттуда мужчину, который был прикован наручниками к движущейся педали шлифовалки. Этот человек окоченел от холода, а его синие губы двигались, как будто в молитве. Его одежда — рабочий фартук и комбинезон — была покрыта кровью. Полицейские пинком бросили его на землю. Шлифовалка ударила его в висок.
Майнерер встал над связанным убийцей. Фотограф достал вспышку. Поднялся столб магнезии. Мок с высоко поднятыми руками, держа пистолет и удостоверение, подбежал к убийце. Полицейские расступились послушно. Советник встал на колени и приставил пистолет к покрытому кровью виску. Затрещала магнезия. Все смотрели. Мок в долю секунды увидел себя уволенного с работы в полиции. Взвел револьвер. Тогда снова увидел себя в зале суда в качестве обвиняемого, а затем в тюрьме, где с радостью ждут его все, кого он посадил за решетку. В мыслях он начал повторять оду Горация «Odi profanum vulgus» [24]. После первой строфы он спрятал пистолет в карман. Он ничего не видел, ничего не чувствовал — кроме плевка старого машинист, который замерз у него на щеке.
Вроцлав, воскресенье 22 декабря, восемь утра
 
Специальное рождественское издание «Последних новостей Бреслау» от 22 декабря 1927 года, с. 1 — интервью с президентом полиции Вильгельмом Кляйбёмером: «Что вчера произошло на Гартенштрассе, 35?
 
Кляйбёмер: Криминальный вахмистр, имя которого я не могу раскрыть, выполняя в этом здании следственные действия, заметил покидающего двор шлифовальщика. Этот человек выходил в большой спешке и тянул за собой шлифовалку. Внимание детектива привлекли пятна крови на халате шлифовальщике. Он остановил его и закрыл в туалете на первом этаже соседнего здания. Затем он обнаружил в сарае во дворе труп маленькой Гретхен Каушниц. Опасаясь самосуда со стороны жителей здания, привел значительные силы полиции и под их прикрытием совершили арест lege artis (по всем правилам).
 
Кто-то пытался сорвать арест.
 
К.: Это вопрос или утверждение?
 
В распоряжении прессы есть фото, на котором высокий офицер приставил револьвер к виску убийцы. Он хотел устроить самосуд?
 
К.: Действительно, один из моих людей так себя повел. В случае этого гнусного преступления сложно без нервной реакции. К счастью, он опомнился и оставил осуждение убийцы правосудию.
 
Убийца, Фриц Роберт, — сексуальный извращенец?
 
К.: Да. Он педофил. За это преступление уже сидел в тюрьме.
 
Жертва была изнасилована?
 
К.: Нет.
 
Роберт признал свою вину?
 
К.: Еще нет, но признает под влиянием доказательств. На его ноже были его отпечатки пальцев, а на его фартуке кровь жертвы.
 
Так быстро это обнаружили?
 
К.: Трудолюбивые люди могут многое сделать за одну ночь. А наши специалисты трудолюбивы.
 
Роберт психически болен?
 
К.: Трудно мне это оценить. Я не психиатр.
 
Какое постигнет его наказание, если окажется, что он болен психически?
 
К.: Он будет доставлен для лечения.
 
А если будет вылечен?
 
К.: Выйдет на свободу.
 
Вы считаете, это справедливо?
 
К.: Я не буду комментировать положений уголовного кодекса. Я не являюсь законодателем и, вероятно, никогда им не буду.
 
Но у вас свое мнение на эту тему?
 
К.: Да, но вы его не узнаете. Вы делаете интервью не с частным лицом, а с президентом вроцлавской полиции.
 
Большинство юристов, врачей, психологов и философов утверждает, что человек тогда виноват, когда преступления совершает сознательно. Если преступления совершает за человека болезнь, он сам не виноват. За болезнь можно осуждать на смерть?
 
К.: Я не принадлежу ни одной из упомянутых вами профессиональных групп.
 
Благодарю за беседу».