"Тихая" Одесса

— Бычки далеко отсюда? — спросил Алексей.
— Нет, рукой подать.
— Значит, мы успеем?
— Мы? Разве вы остаетесь?
— Ясное дело, остаюсь. Встретим Цигалькова, тогда поеду.
— Вот хорошо! — сказала довольная Галина. — И мне с шифровкой не возиться!..
Надо было решать, что делать с Парканами. Галина считала, что следует, не мудрствуя, сейчас же начать операцию силами уездной ЧК: парализовать и обезвредить засевших в Парканах белогвардейцев. Алексей не согласился. Во-первых, сказал он, дело не только в офицерах. Никто не знает, сколько кулачья навербовали они в «днестровскую бригаду». Начни хватать этих, те разбегутся, ни одного не поймаешь. Во-вторых, никто им этой операции не поручал. Их задача — разведка. Когда прояснятся сроки мятежа, когда те, что вступили в «бригаду», скинут крестьянскую личину и соберутся для выступления, вот тогда можно будет подумать, что предпринять.
Галину он не убедил.
— Наоборот! — сказала она. — Если ликвидировать центр в Парканах, кулаки испугаются, что их выдадут, и сами сбегутся к Нечипоренко. А с ним покончат пограничники. Кроме того, это оттянет начало мятежа.
— А зачем его оттягивать? Чем скорее, тем лучше, быстрее закончим! Пусть готовятся. Мы ведь тоже не сидим сложа руки. И еще не забывайте, что все это связано с ликвидацией Шаворского… — Он в нескольких словах рассказал ей о той работе, которая была проведена в Одессе, о связях заговорщиков с «Союзом освобождения России», о Рахубе. — Теперь понимаете, что торопливость ни к чему? Не блох ловим. Ведь еще совсем неясно, как Шаворский будет взаимодействовать с Нечипоренко. Надо дать им встретиться в Нерубайском, послушать, на чем сговорятся.
— Одно другому не помешает…
— Может помешать.
Подумав, она сказала:
— Слишком уж вы заботитесь об их спокойствии. Кончить шайку в Парканах, вот бы их залихорадило!
Алексей засмеялся:
— Будет еще лихорадить! Все будет! Потерпите немного.
Из трактира они пошли к Галине. Жара спадала. Белое, уже чуточку потускневшее солнце снизилось почти до крыш. Галина и Алексей шли медленно, отдыхая, изредка перебрасывались осторожными фразами.
— Вы сами из Одессы? — спросила Галина.
— Нет. А вы?
— Из Харькова.
— Давно у нас?
— Год. А вы?
— Два с лишним…
Это было все, что они могли сказать друг другу, не нарушая неписаной этики разведчиков.
— Трудно, — сказала Галина, помолчав.
Алексей искоса посмотрел на нее. Набегавшаяся за день, после бессонной ночи в тряском фургоне, она выглядела очень утомленной. Пыль лежала на крыльях носа, запорошила глазницы, и лицо ее от этого стало тоньше, рельефной. В опущенной руке вяло покачивались мятая поддевочка и узелок в черной тряпице. И такой маленькой, хрупкой показалась она Алексею, что он даже поежился от непривычного колющего чувства, словно в чем-то был виноват перед ней.
— Давайте понесу, — предложил он, указывая на ее поклажу.
— Ерунда, — сказала Галина, — я не о том. Вообще трудно…
Это он тоже мог понять. За два с половиной года он и сам еще не вполне привык к работе в ЧК. Несмотря на репутацию ценного сотрудника, он до сих пор не считал себя созданным для такой работы. Он мечтал о другом. Отец его был судостроителем — мастером-такелажником на верфях Вадона в Херсоне. Судостроителями были его дед и прадед: профессия в их семье передавалась по наследству. Семье приходилось нелегко, но его учили: отец хотел, чтобы он стал инженером, для того и в гимназию отдал. В отличие от большинства своих сверстников, Алексей еще в отрочестве точно знал, кем хочет быть и кем непременно будет.
Отца он любил крепко. Уважал, считая самым справедливым человеком на земле. Старался подражать. Революция тоже была отцовским делом. Ради нее отец в четырнадцатом году ушел на фронт — повез в окопы большевистскую правду, а шесть лет спустя был убит на колчаковском фронте, где командовал дивизионной артиллерией в Красной Армии. Уходя на фронт, он успел заронить в сыне только зерна своей пламенной веры в революцию, но именно эти зерна проросли, определив и характер Алексея, и его судьбу.
 
Вдалеке от отца проходил он трудную школу революции. Еще совсем мальчишкой попал к партизанам, потом стал ординарцем командира пехотного полка Красной Армии, потом — следователем Особого отдела и, наконец, был направлен на работу в ЧК. И здесь, в ЧК, он тоже отстаивал дело революции, наследственное, кровное, отцовское дело. Работа была сурова, не всякий был способен выдержать длительное, неослабевающее ни на минуту напряжение всех душевных и физических сил, которых она требовала от человека. Алексей был из тех, кто выдерживал. Но и в нем, как и во многих его товарищах, жила уверенность, что непременно настанет время, когда можно будет вернуться к тому, что он считал своим главным призванием.
В гражданскую войну казалось, что это время не за горами: вот покончим с беляками, тогда… Но бои отгремели, фронты свернулись, а для чекистов война не кончилась. И конца ей еще не было видно, этой проклятой войне, с каждым днем уходившей все дальше от человеческих глаз, но оставшейся такой же непримиримой и ожесточенной, как раньше…
Правда, уже и сейчас была возможность отпроситься на учебу: страна испытывала острую нужду в специалистах. Однако Алексей и представить не мог, что будет зубрить формулы, жить без тревог, получать студенческие пайки, в то время как товарищи каждое утро чистят от порохового нагара стволы револьверов, рискуют жизнью в стычках с неистребленной еще контрой. Уйти в мирное существование, когда эта контра еще ходит по земле, бьет из-за угла, точит стропила революции? Нет, не подходит: больно смахивает на дезертирство!
И все дальше отодвигалась мечта о мирном существовании, о пахнущих краской и машинным маслом судостроительных верфях, о незатейливом уюте студенческих общежитий, обо всем, что так просто и доступно тысячам других людей!..
Повинуясь внезапному желанию сказать девушке что-то сокровенное, свое, не имеющее отношения службе, он проговорил:
— Я вот раньше хотел идти по судостроительной части. Отец был корабельщиком, и дед… У нас это семейное. Собирался поступать на инженерные в Киеве.
— А я — на Бестужевские курсы! — живо откликнулась Галина. Ее, казалось, совсем не удивил неожиданный ход его мыслей. — Хотела ехать в Петроград. У меня там тетя по маминой линии.
— А теперь не хотите?
— И теперь хочу. Да что толку. Хоти не хоти…
— Почему? — сказал Алексей. — Сейчас отпускают на учебу. У нас уже трое уехали.
— Нет, — сказала Галина. — Нет, сейчас нельзя… — И, помолчав, добавила, собирая морщинки на чистом, розовом от загара лбу: — Рано еще!
И снова Алексей испытал удивившее его новизной радостное волнение оттого, что ему понятны ее мысли. С трудом подбирая слова, чтобы выразить то, о чем не раз думал наедине с самим собою, он сказал:
— Это точно: рано… Мы сейчас вроде балласта на судне.
— Балласта? — переспросила Галина, и брови ее сдвинулись. — Это почему же?
— Балласт — это не то, что вы думаете. Когда строят корабль, в трюм кладут тяжесть для остойчивости. Чтобы его волны не перевернули или, скажем, ветер. Эту тяжесть и зовут балластом. Вот и мы сейчас, я себе так представляю, вроде такой тяжести, понимаете?
— А-а… — Девушка посмотрела на него удивленно и вдруг засмеялась: — Балласт — придумали тоже! Даже обидно как-то.
— Ничего обидного. Смотря как понимать…
Солнце пекло им в спину, и впереди двигались тени: длинная, широкая — Алексея и рядом, чуть не вдвое короче, тень Галины. Тени ломались на неровностях дороги, растягивались, причудливо меняли очертания, а то и вовсе исчезали в траве у заборов.
  
В БЫЧКАХ
 
Одинокая хромая старуха у которой Галина снимала комнату, разрешила Алексею переночевать в старой баньке, стоявшей позади ее дома. Здесь пахло дымком, вениками, полынью. Алексей, не раздеваясь (только сапоги скинул), завалился на полок и, как убитый, проспал до восьми часов утра.