С любовью, верой и отвагой
— Прошу потише! Здесь театр, а не плац! — Отступив от него на шаг, Надежда положила руку на эфес своей сабли.
— Я вас не помню... — Белавин обвёл глазами людей, окруживших их. — С мариупольцами вместе мы ходили в поход в тысяча восемьсот пятом году в Австрию, сражались с французами при Аустерлице. Вас там не было!
— Я произведён тридцать первого декабря и нынче впервые еду в полк.
— Тогда понятно. — Он согласился тотчас, с уступчивостью пьяного. — Тогда не спорю. Тогда выпьем за первый ваш чин...
Театральные служители давно ходили с колокольчиками, и зрители спешили после антракта в зал. Но оба гусара, обнявшись, спускались по лестнице в вестибюль. Белавина совсем развезло. Надежда боялась бросить его в таком состоянии. Гардеробщики помогли ей надеть на весёлого поручика шинель и шляпу, вывести его за дверь. Крикнув извозчика, она погрузила гусара в сани. Белавин долго не мог вспомнить, где он остановился.
— Трактир «Ливония»... — наконец пробормотал он и повалился на сиденье.
Вечер был испорчен. В театр Надежда не вернулась. Зато она впервые подумала о том, что офицерский мундир, к которому она относилась столь восторженно, служит для некоторых чем-то вроде билета в братство забулдыг. Можно смело подходить к незнакомому человеку, предлагать выпить, навязывать ему своё общество и требовать взаимности на том только основании, что узор, вышитый золотыми нитями на его воротнике, совпадает с твоим и сапоги у вас одного фасона...
Каждый день в её маленькой квартире на Рудницкой улице появлялись новые вещи. Здесь все увереннее располагался на жительство новый человек — корнет Мариупольского гусарского полка Александр Андреевич Александров. На шкафу уже стоял его кивер: высотой в четыре с половиной вершка, обшитый чёрным сукном, с большим лакированным козырьком. В шкафу висели: вицмундир, лёгкая шинель из тонкого сукна и зимняя — на меху, белые чакчиры с подтяжками — к доломану и тёмно-зелёные — к вицмундиру, походные серые рейтузы с металлическими плоскими пуговицами на боках и, как венец портняжного искусства, белый парадный доломан, сверкающий золотом. На нём было нашито пятнадцать позолоченных круглых пуговиц-шариков, тридцать позолоченных полукруглых пуговиц, одиннадцать аршин золотого галуна в полвершка шириной, двадцать восемь аршин золотого шнура и около трёх аршин золотой же бахромы вокруг шнуровой расшивки на груди.
Поначалу ремесленники, изготавливающие заказы, полагали, что имеют дело с неопытным шестнадцати-семнадцатилетним юношей и потому всучить ему плохо сделанную вещь будет легко. Но они заблуждались. Первым поплатился за свою наглость Мордыхай, сапожник. Юный гусар спустил его с лестницы, а вслед швырнул сапоги со скособоченными каблуками. Дважды переделывал белый гусарский доломан Ефим, потому что их благородие недовольны были тем, как вшиты рукава, и требовали также, чтобы на груди мастер поставил дополнительную прокладку из грубого клеёного холста и простегал её суровой ниткой. Но если вещь нравилась ему, то корнет Александров радовался как дитя. Он беспрестанно крутился перед зеркалом, хвалил то одно, то другое и щедро давал чаевые.
Постепенно мастера освоились со своим клиентом и даже прониклись к нему уважением. Слух о добром и богатом русском офицере, покупающем самые разные вещи, распространился по округе. В его доме бывали портной, сапожник, шляпник, ювелир, оружейник, шорник, галунщик, шмуклер [34].
На блеск серебряных монет, как бабочка на огонь свечи, сюда залетело с предложением услуг и другое существо, назвавшее себя «Аннет с улицы Роз». Так как девушка говорила по-русски с сильным акцентом и употребляла много литовских слов, Надежда не сразу сообразила, почему она несёт какую-то чушь о длинных ночах в одинокой холодной постели, о тоске мужчин по женским ласкам, о двух сердцах, готовых слиться в радостном порыве.
Она шла за Надеждой по коридору в гостиную и бормотала это. Когда они очутились в комнате, то оказалось, что корсаж у Аннет на груди расшнурован полностью, пуговицы на верхней юбке расстёгнуты и девушка с улицы Роз собирается скинуть её с себя.
— Не стесняйся, милый, — сказала она юному офицеру. — Тебе будет со мной хорошо...
Холодный пот прошиб Надежду. Да это же уличная проститутка! Через пять минут она останется в нижнем белье, перейдёт к действиям, и тогда уж «проникновение в тайну», как угодно было выразиться об этом государю, будет неизбежным.
— Сто-ять! — гаркнула Надежда так грубо, как обычно кричала на лошадей, забаловавших на взводной коновязи.
Аннет вздрогнула и выпрямилась, держа подол юбки в руках.
— А ну марш отсюда! — Схватив девицу за воротник её короткой куртки-спенсера, Надежда вытолкала незваную гостью из комнаты, захлопнула дверь и дважды повернула ключ в замке. Затем, как человек, чудом избежавший опасности, без сил привалилась к двери плечом и перевела дух.
Но девушка с улицы Роз оказалась истинной профессионалкой и не смутилась ничем. Через минуту постучав в дверь снова, она спросила, не желает ли господин офицер в таком случае провести время с Эммой, которая очень пухленькая, или с Луизой, которая блондинка и немного говорит по-французски.
— Вон! — повторила Надежда и стукнула кулаком по двери.
Она ещё не знала, что женщины в будущем доставят ей больше хлопот, чем мужчины. Одни — потому что слишком наблюдательны, другие — потому что очень влюбчивы, третьи — потому что просто назойливы и любопытны...
Вскоре, чтобы навести порядок среди своих новых вещей, Надежда купила большой дорожный сундук — из коричневой фибровой кожи, с двумя замками и широкими ремнями-ручками.
В нём разместились не только предметы обмундирования и амуниции, но и другие мелочи: батистовые рубашки, платки, книги, носки, упаковки с французским мылом, флаконы с туалетной водой, запонки, заколки для галстука, брошки и даже скобяные товары — щеколды, задвижки, крючки на двери. Их Надежда приловчилась устанавливать в тех комнатах, где спала, и только тогда раздевалась на ночь.
Сундук заполнялся быстро. Но ещё быстрее исчезали неведомо куда деньги. Этот процесс вышел из-под её контроля, и она ничего не могла с собой поделать. Наконец у неё осталось лишь двести рублей, отложенных для покупки верховой лошади. Потом от них она взяла пятьдесят рублей, потом — тридцать, потом ещё сто рублей отнесла на почту и послала отцу — надень ангела её сына, названного в честь Иоанна Крестителя. С Вильно, богатым, шумным, услужливым, весёлым, надо было прощаться. Она сделала это, когда в её бумажнике находился всего один серебряный рубль.
2. ПРИБЫТИЕ В ПОЛК
Мне должно было отдать свой последний
рубль, чтобы доехать в Рожища, где квартирует
эскадрон Дымчевича. Командующий этим
эскадроном штабс-ротмистр принял меня с
начальническою важностью, которая, однако ж,
ему не очень пристала как по незначительности
его звания, так и по наружности: он чрезвычайно
мал ростом, курнос и выражение лица простонародное.
Первый вопрос его был: «Есть ли у вас верховая
лошадь?» Я отвечала, что нет...
Майор Дымчевич, временно исполнявший обязанности командира батальона вместо подполковника князя Щербатова, бегло просмотрел все документы и взглянул на нового офицера. Таких мальчишек, поступавших на службу с радужными планами и намерениями, он на своём веку перевидал немало. Мундир сшит у дорогого портного, сам благоухает туалетной водой, на груди — знак отличия Военного ордена, значит, успел повоевать в нижних чинах. Мечтает небось о новых походах, о подвигах, о славе. Полковая жизнь в тишайшей Малороссии скоро его успокоит. Будет он, как все, тянуть безответно лямку строевой службы.