Тени нашего прошлого. История семьи Милтон
– К повороту! – скомандовал Огден и повернул яхту к ветру. Они неслись вперед, рассекая волны, пока на мысу за деревьями не показалась крыша летнего дома Лоуэллов, окруженного другими коттеджами поселка на острове Норт-Хейвен.
Когда они, умывшись и переодевшись, вышли на большую веранду летнего дома Лоуэллов, уже смеркалось. Со стороны залива доносились гудки береговой сирены, а на вершинах елей повисли первые завитки вечернего тумана. Гарри помогал смешивать напитки своему отцу, Гарри-старшему, бодрому, полному жизни мужчине с широким лицом и подвижными бровями, которые разлетались в стороны и вверх, демонстрируя искренний интерес к собеседнику. Эльзы нигде не было видно.
– Что вам налить? – крикнул мистер Лоуэлл.
– Вермут. – Китти улыбнулась. – Со льдом.
– Огден? – спросил хозяин дома.
– Что-нибудь коричневое… – Огден взял Китти за руку. – И побольше.
– Настоящий мужчина, – одобрил мистер Лоуэлл и радостно повернулся к тележке с напитками.
Они образовали нечто вроде полукруга, лицом к морю: женщины – сидя в ротанговых креслах, мужчины – стоя возле них. Солнце опустилось еще ниже, прохладный ветерок теребил рукав платья Присс, поднимая и опуская его, словно мечтательный поклонник. Данк стоял рядом, положив ладонь на спинку ее кресла. За широкими водами залива виднелся материк.
Такой же широкий и многообразный, как фасад его летнего дома, Гарри Лоуэлл-старший лично раздобыл для Гарвардской библиотеки один из шести сохранившихся экземпляров Библии Гутенберга, первые сборники исторических пьес Шекспира, а совсем недавно – превосходно сохранившийся экземпляр первого издания «Анатомии меланхолии» Бертона. Теперь, оценив размах коллекции Вальзера для летней выставки, он пребывал в крайнем воодушевлении. Именно ему Эльза должна была передать библиотеку отца – и поэтому находилась в тот вечер в его доме, объяснил мистер Лоуэлл, передавая Китти вермут.
Китти удивленно подняла брови. Эльза приехала сюда вовсе не за этим. Даже она это понимала.
– Библиотеку ее отца?
– Боже мой, коллекция Вальзера – одно из лучших в Германии собраний редких рукописей. Разумеется, я о ней слышал, но никогда не видел. Нацисты очень толково делают себе рекламу перед летними Олимпийскими играми. Чтобы покончить с рассказами о зверствах.
– А почему они не устраивают это представление ближе к дому?
– Демонстрация коллекции – способ обезопасить ее, – сказал Огден.
– И поделиться ей со всем миром, – великодушно прибавил мистер Лоуэлл. – А, вот и вы, миссис Хоффман… и Вилли.
– Эльза, – поприветствовал ее Гарри, когда она вышла на веранду, держа Вилли за руку.
После ванны мальчика завернули в синий хлопковый халат, а на ноги надели мягкие кожаные шлепанцы такого же цвета. Приглаженные волосы, слабый запах мыла, исходивший от его тела, сияющая от тепла и мочалки кожа – все это было так знакомо, что Китти пришлось отвести взгляд. Эльза села в свободное кресло и взяла сына на колени, притягивая все взгляды, словно пламя костра.
Это было необычно. Неслыханно. Время коктейлей – не для детей.
– Вам неудобно, – заметила миссис Лоуэлл.
– Думаю, это самое удобное место на веранде, мама. – Гарри протянул Эльзе стакан. Она улыбнулась ему и взяла напиток.
– Но мальчику лучше лежать наверху, в постели, – не сдавалась миссис Лоуэлл. – Уже, наверное, пора.
– Пора, – согласилась Эльза, устремив взгляд на пожилую женщину. – Но он слишком напуган.
– Прошу прощения?
– После ареста отца, – Эльза откинулась на спинку кресла, – он не может заснуть один.
– Бедняжка.
– Знаете. – Мистер Лоуэлл покачал головой. – Будь я евреем, я сбежал бы оттуда как можно скорее…
– О боже, евреем!
– Ты бы не сбежал, папа, и ты это знаешь. Ты бы остался, чтобы сражаться.
– Мне хотелось бы так думать, – ответил мистер Лоуэлл. – Хотелось бы думать, что я поступил бы правильно.
– Правильным было бы, – впервые подал голос Данк, – надавить на Халла, чтобы открыть квоту для евреев.
– Совершенно верно, – согласился Гарри.
– Не получится, – покачал головой Огден. – Меньше пяти процентов нашего населения согласны с повышением квот.
– Но они же беженцы, а не иммигранты.
– Они евреи.
– Не все.
– Большинство, – сказал Огден. – А девяносто процентов коммунистов в Америке – евреи.
– Но при этом нельзя сказать, что девяносто процентов евреев – коммунисты, – возразил Гарри.
Огден покачал головой:
– Я знаю. И ты тоже. Но это не имеет значения, разве ты не понимаешь? Люди в это верят.
Вилли теснее прижался к матери, прислушиваясь к звукам чужого языка; его взгляд, словно мячик, перескакивал между говорящими, голова лежала на плече матери, шлепанцы свисали с ног.
– Зачем этим несчастным людям снова ехать в страну, где их встретят недружелюбно? – подала голос миссис Лоуэлл.
Гарри посмотрел на нее, словно не веря своим ушам:
– Недружелюбно?
– Знаю, дорогой, я просто хочу сказать, что им следует ехать туда, где им будут рады. Это несправедливо по отношению ко всем, а к евреям особенно.
– Я согласен с Гарри. – Данк сделал большой глоток и отставил стакан. – И я знаю, что, когда бизнес хочет чего-то добиться, когда нечто ему выгодно, он это получает. Я всего лишь маленький винтик в правительстве. В отличие, – он посмотрел на Огдена, – от тебя.
– Независимо от того, что хочет или что решил бизнес, в нашей стране люди настроены так. – Голос Огдена звучал бесстрастно. – Мы не гостеприимны. Рузвельт это знает. И не будет давить.
– Тогда вы должны надавить на него, – сказала Эльза.
Звон льда у Китти в бокале подчеркнул наступившую тишину.
– Никто не может надавить на Рузвельта. – Мистер Лоуэлл тяжело переступил с ноги на ногу. – Этот человек не будет плясать под чужую дудку.
– Как вы думаете, что может заставить вашего президента сменить мелодию? – спросила Эльза, глядя на Огдена.
– Ощущение угрозы, – задумчиво произнес Данк. – Для обычного американца.
– В этом нет нужды. Безумие скоро закончится. – Мистер Лоуэлл опустил кубик льда в свой стакан и повернулся к Эльзе. – В вашем правительстве слишком много хороших людей. Ваш отец – один из них. Мне он всегда нравился.
– Гитлер играет со всем миром, мистер Лоуэлл, – покачала головой Эльза. – Одной рукой подписывает мирные соглашения, а другой толкает нас к войне. Мы все это видим. Прямо перед собой. Он превосходный фокусник. – Ее голос дрогнул. – И мы не отводим глаза. Наоборот, мы пристально вглядываемся, не в силах поверить тому, что видим. Мы думаем, что зрение нас подводит.