Атаман

— Может, все-таки казачий карабин ей дать? — спросил атаман.
— Не надо. — Старик мотнул головой.
Дед взял из рук девушки гвоздь, потрогал пальцем острие и, косолапя, отошел метров на пятьдесят к широкому, с развесистыми оголенными ветками дереву, изрытому длинными черными бороздами, с силой ткнул гвоздем в ствол, потом, чтобы гвоздь держался, постучал по шляпке кулаком. Проговорил громко, чтобы слышал атаман:
— Вот!
Отошел в сторону, глянул на гвоздь — тот стоял ровно, под прямым углом к стволу, дед остался доволен и махнул рукой внучке:
— Даю тебе два патрона. Заряжай!
Девушка проворно передернула затвор винтовки.
Старик закряхтел, закосолапил от дерева — пуля, попав в гвоздь, могла отрикошетить, — вновь командно махнул рукой:
— Теперь — пли!
Кланя лихо вскинула винтовку и в ту же секунду, почти не целясь, нажала на спусковой крючок. Резкий звук выстрела подбил вверх бранчливую стаю воробьев, сидевшую на недалеком дереве.
Пуля попала точно в шляпку, взбила сноп искр и с гудящим шмелиным звуком ушла в облака.
Гвоздь словно от сильного удара молотка влез в ствол на добрые две трети.
Казаки одобрительно загалдели:
— Молодец девка!
Не обращая внимания на возгласы, Кланя спокойно выбила из патронника дымящуюся гильзу и загнала в ствол новый заряд. Вскинула винтовку и в ту же секунду вновь нажала на спусковой крючок. Стреляла, как и в первый раз, не целясь.
Пуля звонко щелкнула о шляпку, обрызгала дерево яркой электрической капелью и вогнала гвоздь в плоть ствола по самую шляпку, скрывшуюся в бархатистой коре, затем резво скакнула в сторону.
Казаки снова восхищенно зашумели:
— От те фокус-покус! Наши бабы так не умеют. Молодец девка!
Атаман взял из рук Клани винтовку, тяжело подкинул ее, пробуя на вес, и также восхищенно цокнул языком:
— Однако!
Дед поспешно подтянул брюки и зашаркал ногами к атаману.
— Когда меня Бог приберет, — проговорил он, запыхавшись и отирая ладонью влажную бороду, — возьми ее к себе, в свое войско... — во взгляде старика появилось что-то тревожное, ищущее — видать, он что-то чувствовал, иначе бы с чего ему обращаться с такой просьбой к атаману, — не пожалеешь!
— Погоди себя хоронить. — Атаман предусмотрительно оградился от старика рукой.
— А я не хороню, — бороду деда раздвинула смущенная улыбка, — но одно знаю твердо: о таких вещах договариваются заранее.
— Возьму, — пообещал атаман неохотно: война все-таки дело не женское.
— Твердо обещаешь?
— Твердо.
Старик протянул атаману руку. Тот пожал ее.
— А теперь — чайку испить.
— Нам пора. Если мы здесь застрянем — опоздаем к поезду, идущему в Порт-Артур.
— Тогда что ж. — Лицо старика помрачнело, скулы проступили двумя крупными каменными бол баками, и, неожиданно круто развернувшись, он потрусил в дом.
Дед, как и большинство казаков, прискакавших с атаманом в эту теплую долинку, был гураном. Русские люди тесно перемешались с местными — с бурятами, с монголами, появилась некая третья нация, к которой Семенов причислял и себя, — гураны: смелые, сообразительные, быстрые, жесткие, способные к войне и охоте.
Вернулся он, держа в руках две бутылки с золотистой, ярко посверкивающей на солнце настойкой, ткнул их прямо в руки атаману:
— Возьми, Григорий Михайлов! Это настойка — от любой простуды спасение. Даже если обморозишься от макушки до пяток и будешь на себя выкашливать либо, того хуже — выблевывать легкие... Только этим и спасешься... Держи, держи, родимый, не боись!
Атаман взял бутылки, распихал их по карманам шинели, сказал на прощание:
— Жди людей, Тимофей Гаврилович!
Старик махнул рукой и ушел в дом. Долгие проводы — лишние слезы.
В Порт-Артуре было тепло, но, несмотря на теплую погоду и розовые, почти летние закаты, над городом стояли вертикальные, будто над эскадрой кораблей, дымы — печи в домах не застаивались.
— Теплолюбивые людишки, — недовольно пробормотал атаман, — не знают, что такое настоящий холод. Под Читу бы их или на Байкал, на открытый лед — вот позвенели бы костями!
 
Поразмышляв немного, в своей владивостокской игре атаман решил сделать ставку на братьев Меркуловых. Во-первых, это были богатые люди — надо полагать, братьям известно, что и он, атаман Семенов, тоже небедный — им принадлежали корабли и прииски, коптильни и магазины, отели и заводы... Значит, есть что терять, и краснюки и коминтерновцы со своими вселенскими замашками братьям — как нож в хорошо набитое пузо: все съеденное вылезет наружу. Во-вторых, умны и хитры, а раз это так, то братишки хорошо понимают, что путь у них только один — поддерживать Семенова. В-третьих, когда атаман совершит переворот и сбросит очередного князька-правителя — плевать, кто это будет, Краснощеков или Никифоров, кадет или монархист, большевик или заезжий цыган [71], — братья будут твердо знать: в семеновском правительстве их ждут теплые кабинеты и толстые портфели. Кто же от такой перспективы откажется?
Семенов знал, как будет действовать — зиму проведет здесь, в Порт-Артуре, сделает здесь всю подготовительную работу, а весной нагрянет во Владивосток. Главное, чтобы его не подвели агенты, направленные туда. Насчет Меркуловых он был спокоен, это — верные союзники. Что касается богатства, он готов был потягаться с ними, только время это еще не наступило. Вот когда все успокоится, когда они создадут самостоятельную Дальневосточную державу, тогда он и вытащит свои капиталы из кармана и встанет в один ряд с братьями.
Итак, главная его цель на ближайшие полгода — взять власть во Владивостоке и создать отдельное государство, которое не подчинялось бы ни большевикам с их лысым пряником Лениным, ни лихим масонам-коминтерновцам, у которых нет ничего святого, ни родственникам убиенного царя с олухами и арапами, образующими свиту, больше всего на свете любящую вкусно попить и поесть, — подчинялось бы только атаману. Это главное.
И помогут в этом атаману японцы.
На кого же сейчас опираться? На русских? Да чистокровных-то русских осталось — раз-два, и обчелся. Обитают они где-нибудь на севере, около Архангельска, в поморских деревнях, да под Вологдой, в тайге, комарье кормят... Все остальные, что русскими зовутся, — давно уже не русские, а неведомая смесь, в которой какой только крови нет — и татарская, и монгольская, и немецкая, и шведская, и турецкая. Да нет, наверное, той крови, которая не влилась бы в кровь русскую.
На политическом небосклоне Владивостока сейчас маячат только два светлых человека — братья Меркуловы.
Спиридон Дионисьевич — видный адвокат и журналист, большую часть своего времени проводил в. Петербурге, потрясал тамошнее общество богатством и умными речами, считался крупнейшим специалистом по Дальнему Востоку, любил налить в ванну шампанского и искупать в нем какую-нибудь красивую женщину, завоеванную им... Атаман невольно вздохнул, другое дело — Владивосток, тут Спиридон ведет себя осторожно. Брат его Николай — также адвокат, мужик хозяйственный, очень хваткий, по части заработать будет половчее всех остальных, в том числе и старшего брата.
Меркуловы — популярные люди и не только во Владивостоке. И они люди богатые, такие не будут требовать свою долю у Семенова и прятать золото по карманам, такие сами вложат свои деньги в святое дело.
Через десять дней в каменной теснине, выводящей в небольшую уютную долинку, где стоял дом Тимофея Гавриловича, появился конный караван. Верхом на лошадях приехали двенадцать человек, одетые, как на подбор, в новенькие, совершенно негнущиеся, еще не обмятые шинели, с шашками и карабинами, под командой лихого урядника, украшенного солдатскими Георгиями; в поводу у двенадцати всадников шло одиннадцать вьючных лошадей, по одной на каждого казака, только урядник, следовавший первым, шел без «прицепа».