Атаман

Семенов довольно потер руки — этого момента он ждал весь нынешний день. Оглядел станичников.
— Ну что, однополчане, покажем немакам, как раки на горе умеют свистеть?
— Как будем действовать, ваше благородие? — не замедлил задать вопрос Белов.
Вот шустряк. Всегда норовит быть шустрее паровоза—бежит перед ним по чугунной колее, попукивает, хриплым гудком пространство оглашает. Тьфу!
— Внезапно, — ответил сотник. — По моей команде. А пока— рассредоточиться по дворам. Чтобы не видно нас было и неслышно.
Немцы возвращались в Руду расслабленные — операция удалась, два батальона несчастных ландштурмистов, воющих от голода в Журамине, накормлены и напоены, казаков не видно — похоже, они ушли, — повод быть собой довольными у немцев был.
Всадники потирали руки — наконец-то они доберутся до тепла, напьются горячего чая с грогом, поедят свиных сарделек с тушеной капустой — повар, наверное, уже все жданки прождал, выглядывая из-за трубы полевой кухни, ждет их, не дождется... Едва немцы вошли в село, как из-за заборов раздался громкий лешачий гогот, следом — резкий свист, от которого у немецких кавалеристов побежали по коже мурашики.
— Казакен! — не выдержал кто-то из них, закричал громко, разворачивая коня.
Эскадрой, державший строй, смешался в несколько мгновений и превратился в обычную кучу малу, всадники сбились, некоторые из них, перемахнув через забор, поскакали в чистое поле, кто-то вытянул саблю из ножен, собираясь рубиться, но в ближнем бою, клинок на клинок, немцы уступали казакам, были слабы. Слишком внезапным оказался для немцев леденящий душу гогот, возникший словно из-под земли, из чертенячьей глубины, а следом из этой глуби выскочили и сами казаки — яростные, жестокие, лохматые, с пропеченными до темноты восточными лицами. От свиста и улюлюканья казаков с деревьев даже снег посыпался.
Несколько немцев сдались сидя прямо в седлах, подняв руки, — казаки посдирали с них перевязи с саблями, ремни с револьверами, карабины, — остальные ринулись в поле, назад к Журамину, под прикрытие винтовок ландштурма — только белая холодная пыль взвилась высоким столбом. Что-что, а по части драпанья немцы имели опыт, и кони их держали хороший ход. Забайкальцам на своих низкорослых лошаденках догнать их было трудно.
Немецкий эскадрон был полновесный, пятьдесят сабель, у Семенова же было всего двадцать клинков. Взял сотник не числом, а умением.
Прискакавшие в Журамин конники внесли смятение в ряды ландштурма — накормленные до отвала и напоенные до ноздрей старички подняли ор — надо немедленно идти на соединение со своими, в Журамине они погибнут все, до единого человека.
Ландштурм начал поспешное отступление из Журамина. А Семенову это только и надо было — в Журамине ландштурмисты хоть плетнями были защищены да заборами, а в чистом поле оказались бы голенькими, как на ладони. Казаки Семенова ударили по ним залпом из винтовок, потом дали еще залп. Старички вылетали из фур, будто голуби, только ноги в укороченных теплых сапогах взметывались вверх да поле оглашалось жалобными стонами.
Добыча, которую взял сотник Семенов, была богатая: «около ста пленных и обоз в двадцать телег».
«За это дело я был произведен в следующий чин, за отличие», — написал он четверть века спустя в биографической книге «О себе».
Спокойная жизнь длилась недолго.
Начались затяжные бои, а с ними — полоса неудач. Приказом генерала Крымова два казачьих полка — Первый Нерчинский и Уссурийский — были пересажены с лошадей на «свои двои», попросту говоря, спешены. Спешенным полкам было велено готовиться к форсированию реки Дресвятицы.
У реки этой оказались сосредоточены ни много ни мало тридцать кавалерийских дивизий, и две дивизии пехотные; кулак сколотился такой, что если он ударят по немцам как следует, по-русски, то разом прорубит дыру сквозь всю Европу, прямо до самого Берлина; во главе кулака был поставлен генерал Орановский — человек, как впоследствии оказалось, вялый и пустой. Максимум, что он умел делать — сохранять сапоги зеркально начищенными в самую лютую грязь да трубно сморкаться в надушенный батистовый платок.
 
По коню своему, уведенному в тылы дивизии, Семенов скучал здорово — словно по близкому другу, пришедшему с ним в эти края с родного кордона, — в нем рождалось ощущение потери, чего-то печального, даже скорбного, как будто не стало человека, которому он доверял. Вроде бы только что вместе шли в атаку, вдруг пуля — вжик! — и Семенов остался один.
Река Дресвятица была коварной. Узкая, глубокая, с ямами, из которых на отмели выползали полуторапудовые сомы, норовившие тяпнуть за ногу какого-нибудь зазевавшегося солдатика, она имела очень топкие, сочащиеся черной сукровицей берега. Лишний раз на такой берег не ступишь — увязнешь по пояс.
Приказ форсировать Дресвятицу пришел ночью, а ранним утром, когда немного развиднелось и можно было хотя бы чуть-чуть различить соседа, находящегося в строю, Первый Нерчинский полк выдвинулся к реке.
На конях была оставлена только одна сотня под командой Жуковского — человека храброго и одновременно рассудительного. Обгоняя пеших казаков, эта сотня ушла вперед. Через несколько минут она разобрала стоявший в излучине реки небольшой темный сарайчик, где хозяева коптили рыбу, из его досок соорудила несколько плотиков. Раскатанные, выдернутые из пазов бревна казаки также аккуратно связали, пустив на это целую бухту найденного в загашнике у рачительного хозяина сизальского [20] каната.
Вскоре на немецкой стороне послышались выстрелы, крики, перекрытые громким «ура», затем — запоздалый пулеметный стук, который был тут же задавлен.
— Аллес — капут! [21] — пояснил Семенов своим казакам, выбравшись на противоположный берег Дресвятицы и отряхиваясь. — Жуковский оттеснил немаков на вторую линию. Молодец сотник!
Воздух разрезал шелестящий звук, словно кто-то невидимый, громадный располосовал ножницами небесный полог — странный, вышибающий мурашки на коже шелест оборвался, и в воду шлепнулся тяжелый снаряд. Вода разом вскипела, вверх взметнулось сеево черных брызг, на берег накатилась высокая волна, ухватила Семенова за сапоги и попыталась стащить назад в реку. Семенов напрягся, просипел протестующе:
— Дрысь, дур-ра!
Он так и не понял, с чьей стороны пришел снаряд, с нашей или с немецкой, выругался матом. Волна отпустила его — щупальца оборвались, отползла малость назад, но с реки на смену ей уже накатывала вторая волна, больше первой, грязная, с лохматым гребнем, который украшала сечка из изрубленных осколками водорослей. Свертывающаяся в рулон вода гудела устрашающе, будто паровоз, сорвавшийся с колодок; Семенов заторопился, выдернул из засасывающего обжима земли одну ногу, поморщился от неприятного чавкающего звука, напрягся, вытаскивая вторую ногу, почувствовал, что она вместе с портянкой вылезает из сапога. Сотник засипел, лицо его сделалось красным, казаки и слева и справа уже вынеслись на берег и, держа наперевес карабины, унеслись в серый, страшновато шевелящийся, будто он был живой, туман. Когда вал находился уже совсем близко, Семенов успел ухватиться одной рукой за ивовый куст, сползающий с берега в воду, в другой руке продолжал держать карабин, в следующий миг вал накрыл сотника с головой.
Семенов вытаял из отползшего назад вала, отплюнулся с руганью, вылил из ствола карабина воду — в такие передряги, когда он чувствовал себя совершенно беспомощно, будто калека, не попадал с поры детства. Одно было хорошо — застрявший сапог словно сам по себе зашевелился, и Семенов смог выдернуть его из ила. В следующую минуту он вымахнул на берег, перепрыгнул через свежую, еще дымящуюся воронку — след немецкой гранаты, — около которой лежал незнакомый казак-уссуриец. Надо было бы проверить — вдруг он живой, и если живой, оказать ему помощь, но слишком уж нескладно казак сложился, и эта нескладешность, по которой позу мертвого человека всегда можно отличить от позы живого, говорила, что он мертв, к тому же и время не ждало, поджимало — за эти минуты его сотня могла оказаться уже бог знает где, и сотник, не останавливаясь, понесся дальше.