Аляска (СИ)
- Все наладится, дочь, - слышала я голос отца. - Не сдавайся...
Что-то оживало во мне от этих слов, упрямо пыталось подняться на ноги. Я ведь привыкла не сдаваться, никогда не сдавалась. Может быть, действительно, все еще наладится?..
Но папа уходил. Сгущались сумерки. В них скрывались от меня руки-цветы. Я уже не видела, как они тянутся к небу.
Не раздеваясь, я ложилась на тахту, поворачивалась лицом к стене и смотрела на нее до тех пор, пока не впадала в забытье.
Так я жила. Прошел месяц с того дня, как Отари с отчаянием выкрикнул в зале суда мое имя. Подходили к концу летние каникулы, мне предстояло идти в школу. Десятый класс, последний год обучения перед получением аттестата зрелости, все очень серьезно. Я не думала об этом. Не знала, сумею пойти на торжественную линейку первого сентября или останусь дома. Меня беспокоило другое.
Теперь я истекала не только слезами, но и кровью. Первый день менструального цикла наступил точно в срок, в первой декаде августа. Но обильное кровотечение не прекращалось уже две недели. Такого со мной никогда не было. Меня одолевала слабость, кружилась голова, шумело в ушах. Все время тянуло прилечь, уснуть. Я понимала, что со мной происходит нечто катастрофическое, смертельное, что нужно идти к врачу. Но... оставалась на месте. Теперь не только ночью, но и днем я лежала на тахте лицом к стене - равнодушная ко всему на свете, полуживая. 'Не сдавайся! - звучал во мне голос отца. - Не сдавайся, Оля! Иди к врачу!' - 'Нет... - отвечала я. - Зачем? Отари нет рядом со мной. Моей любви нечем дышать. Солнце погасло. Зачем?..'
- Да что с тобой такое творится?! - возмущенно спрашивала мама, стоя у моей постели: я отказывалась есть. - Заболела? Температура у тебя нормальная, значит, это не простуда! Что болит, говори!
- Валя, не надо! - входил в комнату отец. - Дай ей прийти в себя.
'На что он надеется? - вяло думала я. - На что, если из меня ручьем текут слезы и хлещет кровь?'
Он не надеялся - знал сердцем: Оля выкарабкается. Знал, что во мне столько жизни, столько сил, сколько и в нем самом. Ведь я - его дочь! А он никогда не был слабаком. Поэтому верил: дай мне единственный, призрачный шанс - и я его реализую. Протяни соломинку - и я выберусь из бурной реки на берег. А в том, что касается появления в моей жизни шансов и соломинок, папа нисколько не сомневался. Здесь уверенно говорил его опыт: жизнь может быть скупа на удачу, но всегда остается настолько щедро многообразной, что сильный в ней не пропадет.
Он терпеливо ждал.
А первое сентября стремительно приближалось. Ирка Цветкова звонила, звала в школу: десятиклассникам раздавали учебники на новый учебный год. До начала занятий оставалась неделя.
Я лежала.
Отец напрочь отказался от милой его сердцу идеи о моей вечной разлуке с Отари: 'Эта история закончилась, Оля'. Жизнь дочери была ему дороже любых идей. Он подходил к моей постели и жестко говорил:
- Ты подумай: Отари твой жив? Жив! Что такого произошло? Уехал надолго? Вернется! Так дождись его, а не умирай!
- Где он? - глухо шептала я в стену.
- Будет! - резко отвечал отец. - Живи, и все будет!
Он все-таки дождался события, которое спасло мне жизнь. Оно непременно должно было наступить, его следовало ожидать. Но почему-то ни папа, ни я в тот страшный месяц не думали о нем. А может быть, я ошибаюсь? И последняя надежда моего бедного отца лежала в ожидании именно этого события?..
Однажды утром, за три дня до начала учебного года, он вошел ко мне в комнату и сказал:
- Поднимайся, дочь. Отари прислал письмо.
Меня как будто ударило током! Каждая клеточка, каждая жилка во мне затрепетала, встряхнулась. Я оказалась в горячем потоке живительной энергии. Да!! Как я могла забыть?! Отари нет со мной, он далеко, но ведь мне достаточно всего лишь его слова, чтобы жить и любить! Всего полгода назад я молилась о том, чтобы он прислал мне весточку из Бутырской тюрьмы. 'Хоть бы одно его слово дошло, написанное на клочке бумаги!' И вот оно дошло! И не одно, а целое письмо из десятков слов! Ничто не утеряно, никто не пропал! Все осталось на своих местах: Отари, я, наша любовь, ожидание счастья! И солнце никуда не исчезало: оно также встает каждое утро на востоке и по-прежнему освещает мою жизнь!
Что со мной случилось? Почему я лежу?!
Я вскочила и села на постели. Отец протягивал мне письмо. Я схватила его, впилась взглядом в конверт и тут же узнала угловатый почерк Отари. А потом само собой получилось так, что я стала жадно заглатывать в себя воздух. Это был судорожный, глубокий, бесконечно долгий вдох - с хрипом, с диким напряжением шейных мышц. Так дышит утопающий, которого вытащили из воды и привели в чувство.
Отец смотрел на меня расширенными от испуга глазами. Но не двигался с места. 'Дай ей прийти в себя'. Я выдохнула, снова глубоко вдохнула, уже намного спокойнее. И внезапно ощутила прилив радости и сил.
Моя птица-душа проснулась. Она расправляла крылья.
- У тебя щеки порозовели, - сказал отец.
- Ага... - рассеянно ответила я, читая строчки с обратным адресом: Приморский край, Хасанский район, поселок Славянка. УЦ 267/30-2-30.
- Что такое УЦ? - спросила я у отца. - Учебный центр, что ли?
- Ну что ты! - ответил он. - Это условная аббревиатура. Нельзя писать ИТК - исправительно-трудовая колония. Не принято.
Я лихорадочно вскрыла конверт. Отец вышел, оставив меня один на один с моим Отари...
Он писал о своей любви, о том, как ему живется в колонии, пытался шутить, успокаивал. 'Вор в таком месте не пропадет, Оля! Не волнуйся! Береги себя и пиши мне, каждый день пиши, ладно?' Он не имел права посылать на волю письма чаще, чем один раз в месяц. Зато мог получать их без ограничений.
- Конечно, милый, конечно! - шептала я. Но не плакала. Слезы высохли.
'Потом меня отправят 'на химию', и ты сможешь приезжать ко мне, - писал Отари. Эти слова звучали во мне сладкой и тревожной музыкой. - В колонии тебе свидания не дадут, а на поселении нам видеться можно. Только дождись, Оля! Люблю!'
Я аккуратно сложила письмо и сунула его вместе с конвертом под подушку. Так, нужно приниматься за дела. Хватит спать!
Я осторожно встала с постели. К моему великому удивлению, от слабости не осталось и следа. Дрожь в коленях, что донимала меня в последние дни, пропала. Я прислушалась к себе и шестым чувством поняла: кровотечение пошло на убыль, значит, скоро прекратится. Через полчаса отец с молчаливым одобрением наблюдал, как его посвежевшая после душа дочь уплетает за обе щеки омлет. Потом я позвонила Ирке Цветковой, и мы пошли с ней в школу за учебниками.
А вечером я села писать письмо Отари.
С тех пор это стало непреложностью: каждый день мои послания улетали из Москвы в Приморский край. Я писала любимому обо всем. О своих занятиях в школе, об одноклассниках и учителях. Об Ирке Цветковой и Мишке Ефремове, о папе и маме. О том, как делаю уроки, о чем я думаю. Я знала: в скудной и жестокой реальности ИТК любая, самая несущественная мелочь из моей жизни оказывалась для Отари источником света. Мои письма уносили его в мир нашей любви, укрепляли, обещали счастливые перемены.
Я старалась писать разборчиво, четким и красивым почерком. Знала, что Отари с трудом читает русский текст, написанный от руки хотя бы чуть-чуть неряшливо. Очень скоро я выработала каллиграфический почерк. С тех пор этот достойный навык не раз повышал мой личностный рейтинг в самых разных ситуациях. Прежде всего, я заслужила в школе уважение учителей.
Казалось, все пошло по-прежнему. Но это было не так. Моя жизнь изменилась. Она походила на прошлую лишь в том, что десятиклассница Оля Платонова исправно посещала школу. От всего остального не осталось и следа. И не только потому, что рядом со мной не было Отари. Переживания последних месяцев не прошли для меня бесследно.
Я повзрослела.
Меня теперь не привлекала веселая болтовня Мишки Ефремова, не тянуло в гости к Ирке Цветковой. Воспоминания о моих похождениях с Моникой или о приключениях в валютных барах не вызывали ничего, кроме легкого удивления. Отношения с Дэвидом Барбером остались в памяти как история, не имеющая никакого значения. Меня вообще перестала занимать чья-либо влюбленность или интерес к моей персоне.