Враг моего мужа (СИ)
Я стою у стола, пытаюсь разглядеть хоть что-то в темноте за окном, а за спиной снова проворачивается ключ. Не поворачиваюсь, так и смотрю, точно завороженная, впереди себя, а чужие шаги всё ближе. Терпкий аромат щекочет ноздри, и я прикрываю глаза. Крымский.
— Повернись, — в голосе Артура ни капли мягкости или теплоты. Только вечные льды и требовательность.
Он совсем близко — спиной чувствую давление его ауры, тяжёлой и мрачной. Крымский злой и опасный, и я это понимаю прежде чем медленно оборачиваюсь и встречаюсь с его стылым взглядом. Совершенно холодным, чужим, но… не равнодушным.
Я делаю крошечный шажок назад, упираюсь попой в стол и хватаюсь за него руками так сильно, что ноют суставы. Но это не делает расстояние между нами больше — напротив. Крымский становится будто бы ещё ближе, и меня обжигает жаром его тела и почти звериным ароматом: острым и пряным. Он ставит свои руки поверх моих, между нами исчезают в этот момент даже жалкие миллиметры расстояния. Артур напирает всем телом, без намёка на ласку, в единственном желании подавить, и наклоняется ниже, к самому уху.
— Я бы мог тебя прихлопнуть за одну секунду. — Нет, это не угроза, это всего лишь констатация факта. — Я так и собирался сделать, веришь?
— Верю, — и не лукавлю. И даже почти готова к такому развитию событий.
— Зато я не верю тебе ни на грамм, Зла-ата Романова, — его тяжёлое дыхание щекочет мою шею, ощущается на коже, как ожог. — Но твоя гордость, упёртость и вместе с тем покорность… меня это, мать его, заводит. Я не могу понять, кто ты такая, какая ты. Меня это бесит, у меня не получается просчитать. Но я найду ответ, Злата, обязательно найду. И если это он тебя послал, я убью тебя.
Я пытаюсь оттолкнуть его, дёргаюсь вперёд, но Крымский обхватывает мой затылок рукой, крепко удерживает, спутывает волосы пальцами, и его губы сминают мои властно и неудержимо, с дикой яростью голодного хищника.
Терзают. Мучают. Пытаются подчинить.
Его бешеным напором меня вплющивает ягодицами в дерево так сильно, что даже больно. Я пытаюсь выпутаться, вырваться, хоть на мгновение спрятаться от этого урагана, который обязательно сломает мне все кости и вывернет наизнанку. Ёрзаю, и Крымский понимает это по-своему: отпускает мой затылок, и не прерывая поцелуя, усаживает на стол.
Сопротивляться бесполезно, но я всё ещё пытаюсь.
Он раздвигает мои бёдра, устраивается между, а слишком короткое платье задирается высоко. Между нами лишь жалкие клочки ткани, и реши Крымский взять меня сейчас, силой, я совершенно ничего не смогу с этим сделать — с Артуром мне физически не справиться. Но Крымский не переходит границу, только пьёт моё дыхание, таранит языком рот, трахает им меня до перекрытого дыхания, неутомимо и беспощадно.
Я не понимаю, что это. Насилие? Поцелуй? Секс? Это всё вместе и ничто из этого одновременно. Мужчины разве умеют так целоваться? Разве в одном человеке может быть столько силы и власти губами подчинять себе?
Кусаю его за нижнюю губу, но это, кажется, только раззадоривает Крымского: он приглушённо стонет, толкается вперёд, будто действительно трахает меня не только языком, и я ощущаю между ног твёрдую эрекцию под тканью серых брюк, и что-то совсем глубинное во мне отзывается. Пульсирует где-то на кончиках пальцев, течёт по венам, волнует.
В конце концов, мне же не пятнадцать, я никому ничего не должна, вот только…
Вот только после издевательств Романова я думала, мне казалось, что всё внутри отсохло и отвалилось напрочь, что никогда и ни за что, ни с кем больше. Думалось, что всё женское во мне умерло.
Это неправильно, я не должна это ощущать. Потому что пришла сюда за помощью, а не для того чтобы умирать от желания, истекать в руках совершенно чужого и злого мужчины. Мужчины, который не верит мне и в любой момент может просто прихлопнуть меня, как таракана.
Но я невольно подаюсь вперёд, Крымский шипит и, отпустив мой затылок, сжимает крепкими пальцами мои щёки. Отрывается от губ, упирается лбом в мой и тяжело дышит.
— В тот момент, когда ты стёрла совершенно по-блядски помаду со своих губ, я захотел тебя трахнуть, — в его голосе хрипота и злость. — Прямо там прижать к стене и вытрахать всю твою упёртость, гордость. Чтобы умоляла, чтобы горло сорвала, чтобы призналась, зачем на самом деле припёрлась в мой клуб. Потом убить захотел, потому что всё, что касается твоего мужа, мне противно. И ты мне должна быть противна.
Он слегка отстраняется — ровно настолько, чтобы мне удалось сделать глоток воздуха. Крымский снова ставит руку на стол, рядом с моим бедром, задевает его большим пальцем, чертит какие-то линии и круги по покрытой мурашками коже. А пальцы второй руки смыкаются на моём подбородке, как клещи.
— Течёшь, — усмехается, — по взгляду вижу, что течёшь.
И снова этот взгляд, от которого душа изморозью покрывается.
— Это такой был план? — снова усмешка с оттенком презрения. — Прислать ко мне рыжую бабу, посадить её на мой член, да? Или ты действительно пришла сюда сама, по личной инициативе, чтобы доказать Колюне свою любовь?
— Господи, нет! Вообще нет!
Я дёргаю головой, сбрасываю его пальцы, а волосы падают на лицо, закрывают меня на мгновение от Крымского. Он не верит мне, это правильно, это нормально. Но мне мерзко от мысли, что кто-то может считать меня любящей Колю.
— Можешь убить меня, — выкрикиваю и толкаю Крымского в грудь в бессильной попытке до него достучаться. — Можешь изнасиловать. Если хочешь, отдай своим ребятам, пусть они позабавятся, а ты посмотришь. Вон, меня лысый в коридоре лапал, ему отдай. Признавайся, ты же об этом думал? Прокручивал в своей голове такие варианты, представлял, как весело это будет, когда толпа мужиков по очереди меня трахнет?
Крымский отходит назад, закладывает руки в карманы брюк и смотрит на меня с интересом, что ли. Не понимаю, но что-то в его взгляде изменилось. Наверное, моя истерика кажется ему забавной.
— Ты можешь сделать со мной, что угодно, я ничего не боюсь. Ни тебя, ни твоих хохочущих неподалёку парней, ни твоей больной фантазии. Сдох во мне страх, умерло всё.
Я теряю терпение, потому что мне действительно нечего терять. Пусть делает, что хочет.
— Я многих баб видел, но такой странной никогда, — замечает задумчиво. — Ты сумасшедшая?
— Ещё какая. Ты даже представить себе не можешь, насколько я безумная и отчаявшаяся.
— И ведь не врёшь, действительно не боишься. Тебе Романов вообще обо мне ничего не рассказывал? Что я делаю с предателями не говорил?
— Ты можешь считать меня кем угодно, хоть шалавой, хоть предательницей. Вообще кем угодно, но я пришла к тебе только потому, что ненавижу Николая. Так сильно ненавижу, что дышать не могу. Каждую чёртову ночь уже шесть месяцев я молюсь, чтобы он перестал мне сниться, потому что я просыпаюсь в холодном поту всякий раз и до утра блуждаю по комнате. А ещё я молюсь, чтобы он сдох в муках. Ненавижу.
Крымский прищуривается и смотрит так, будто бы череп пытается вскрыть без медицинских инструментов, голыми руками. Его лицо каменеет, становится больше похожим на маску, а после он разворачивается на пятках и, не проронив ни слова, выходит из комнаты.
3 глава
Злата
Конечно, я могла бы броситься следом и долго биться в закрытую дверь. Кричать, истерить, даже зарыдать бы могла. Почему нет? Только… бесполезно это. Крымский не отпустит меня так просто, он мне не верит, и для него я — жена его врага и конкурента. Только хуже сделаю себе же в первую очередь.
Я не знаю, отчего Крымский и Романов так друг друга ненавидят, но очень хорошо запомнила, как однажды спросила об этом у Коли, а он… тогда он сказал, что это не бабское дело в мужские разборки влезать, разозлился и, громко хлопнув дверью, ушёл на всю ночь.
Не бабское дело…
Я влезаю на стол, через него переползаю на подоконник и, опершись на стену спиной, смотрю в окно. До рассвета далеко, и могла бы провести это время на диване, поспать немного, но я боюсь ложиться. Боюсь того, что за этим последует — жуткие сны, от которых я никак не могу избавиться.