Враг моего мужа (СИ)

Я здесь, в машине, пытаюсь справиться с возбуждением и переключить мысли на что-то ещё, кроме женского тела и вышибающей дух свободной покорности, а Злата там, в моей квартире.
Интересно, она ждёт меня? Да, блядь, что за херня со мной творится.
Я кружу и кружу по улице почти час, я действительно пытаюсь абстрагироваться. Я даже звоню Сашке и решаю какие-то вопросы. На автомате, особенно ни во что не вникаю, а перед глазами затуманенный взгляд голубых глаз, а на пальцах ощущение сжимающегося горячего влагалища.
Проклятие.
И я вдруг, сам от себя этого не ожидая, бросаю в трубку: “Саш, перенеси собрание на завтра, сегодня не могу”. Чёрт, я же что-то совсем другое хотел сказать, но Саша не спорит. Он вообще редко спорит. Обрываю звонок и выкручиваю руль в другую сторону. Назад. К своей квартире.
Я сейчас это закончу, а утром буду свободен. Это же я, Артур Крымский — человек, неспособный быть долго с женщиной. Не моя это песня. Значит, одного раза мне хватит.
Точно хватит.
И я оставляю машину на подземной парковке, но как не пытаюсь держать себя в руках, почти бегом направляюсь к лифтам. Подношу брелок к значку двадцать пятого этажа, двери закрываются до бешенства медленно, коробка наконец плавно трогается с места и несёт меня вверх. Едва ползёт, и глухое раздражение внутри вытесняет почти все эмоции.
Сжимаю в кулаке связку с такой силой, что один из ключей больно впивается в ладонь. Но даже это меня не отрезвляет.
Перед дверью у меня ещё есть шанс передумать. Злата ведь спасла мой зад, а я должен её спасти от себя же самого. Но ключ, будто бы сам по себе, открывает замок, и я вхожу в квартиру.
Щелчок за спиной, огромные глаза Златы напротив — она под дверью, что ли, сидела? — и один мой шаг вперёд.
— Ведьма, — выдыхаю прежде, чем вжать в себя хрупкое горячее тело и смять голодным поцелуем податливый рот.
  
6 глава
 
Злата
Дверь распахивается так неожиданно, что я не успеваю никуда спрятаться. Так и замираю в коридоре, просторном и холодном, в котором каждая деталь — грубый кирпич, стекло и хром. Никакого тёплого дерева, ничего, что может сделать человеческое жильё уютным.
Крымский.
Он делает шаг в квартиру, не глядя захлопывает дверь, а я смотрю в его глаза, ловлю в них вихри зарождающегося цунами. Даже пол, кажется, под нашими ногами вибрирует.
Артур бросает куда-то ключи, они с громким перезвоном падают на плиточный пол, и наступает на меня неотвратимо. Как ураган, лесной пожар, водопад — стихия, от которой не скрыться, как ни пытайся.
Да я и не стремлюсь. Где-то в глубине души знала, что ночь наша начнётся задолго до захода солнца.
Не ошиблась.
Я успела принять душ — почему-то именно эта мысль сейчас самая главная. Но она покидает меня, как и все остальные, в тот момент, когда Артур снова называет меня ведьмой и лишает кислорода поцелуем, объятиями. Просто сносит волной, сбивает с ног, и мне ничего не остаётся как обхватить его руками и ногами и впустить в свой рот его жадный и горячий язык. И он кружит там, сплетается с моим, и из груди стоны, похожие то ли на львиный рык, то ли на волчий вой.
Не понимаю, кто из нас стонет — вообще уже перестаю что-либо понимать, когда Крымский кусает мою нижнюю губу, и солоноватый привкус на языке впервые за прошедшие полгода не пугает и не вызывает тошноту.
Артур грубый и жадный, яростный и злой, невероятно горячий и обжигающе ледяной — сумасшедшая гремучая смесь, но в его руках я впервые забываю, каково было мне тогда. И кровь больше не ассоциируется с болью. Иногда она может быть и частью наслаждения.
“Вытрахай себя из меня”, — вспыхивает в голове, и кажется снова слышу это наяву.
— Артур, — выкрикиваю на грани ультразвука, ловлю губами воздух, как лишённая кислорода рыба, бьюсь в его руках, а он тянет ворот моего платья вниз, рвёт его по шву и добирается наконец-то до груди. Но не трогает её, не целует, да и освободить от белья не торопится. Просто смотрит.
— Такая светлая кожа, — бормочет, и в тоне столько предвестников порока, обещаний утянуть на самое дно, что во рту пересыхает.
Соски такие твёрдые, как камушки, они царапаются о нежное ещё недавно кружево, требуют внимания, и я ёрзаю и тихо стону.
Мне отчаянно мало взглядов.
И Крымский чувствует мои позывы, безмолвные намёки: сдавленно матерится, сминая мою грудь, а на шее снова жгучий поцелуй-укус. Моё платье изодрано, грудь под кружевом бюстгальтера настолько чувствительная, что каждое прикосновение к ней Артура отзывается сладкой судорогой внизу живота. Прикосновение и следом разряд тока. И так раз за разом.
— Идеально ложится в ладонь, — усмехается и вгрызается в мой рот болезненным, но таким необходимым поцелуем.
Мы рвём друг друга на части, пожираем, как голодные звери, а я снова мокрая — так бывает всякий раз, когда Крымский касается меня. И это пугает, потому что никогда раньше не жаждала так остро ощутить внутри себя мужской член. Ни разу, ни с кем.
Всё, что происходит между нами сейчас, всё, что происходило до — сладкая мука и яростный огонь, сжигающий нас до тла.
Нежность на грани боли и наслаждение за чертой реальности. Этого слишком много для меня, но и меньшего мне недостаточно.
— Я на всё забил, приехал сюда, — пробивается сквозь вату в ушах хриплый голос Крымского, а я пытаюсь стянуть с его плечей рубашку, разорвать ткань и злюсь, что никак не получается. Рычу, как дикая кошка, пинаюсь даже, изворачиваюсь и шиплю, а Артур сдавленно смеётся, и сжимает крепче мои ягодицы. До боли.
Я вишу в воздухе, словно меня не держит никто. Взлетаю до самого поднебесья, ловлю руками облака, и впервые всё плохое, что было до, отступает и скрывается в густом тумане. Сейчас я не разбитая на части, изувеченная чужой жестокостью Злата Романова. Не потерявшая смысл жизни женщина — опустевший сосуд, из которого тонкой струйкой вытекла надежда. Нет.
— Я от тебя дурею, — Крымский прикусывает нежную кожу над грудью и прокладывает обжигающую дорожку поцелуев вниз. — Свалилась на голову, засела занозой, и оно внутри гниёт. Я б не справился, мне нужно было нахер всё бросить и получить тебя сейчас.
Его слова жалят, а губы касаются кожи нежно, и я задыхаюсь от эмоций, кружащих во мне, а внизу живота будто бы раскалённая лава растекается.
Сейчас, когда влажный рот смыкается вокруг моего соска, а сильные шершавые пальцы теребят второй, выкручивают его, пощипывают, я чувствую себя живой. Не грязной похотливой и испорченной, нет. Живой.
Меня выгибает дугой, простреливает где-то в основании позвоночника. Стекаю на пол, и вскоре рубашка Крымского с оторванными пуговицами улетает куда-то в сторону. Я целую его острые ключицы, слизываю с кожи солоноватый пряный вкус, вдыхаю полной грудью мужской аромат, а Артур стонет и тихо матерится, наматывая мои волосы на кулак. Вены набухают под татуированной кожей, а в глазах рябит от плотности узоров.
— Два оборота, идеально.
Сегодня я готова на всё — даже на то, чем никогда в своей жизни не занималась.
Крымский держит меня крепко, направляет без слов, и я подчиняюсь ему на каком-то глубинном уровне — на уровне рефлексов и инстинктов. Словно всё именно так и нужно было, будто бы вот так должно было быть всегда.
— Хочешь меня? — усмехается порочно, а толпа мурашек разбегается по моей коже.
И я киваю.
— Скажи мне это, озвучь чего именно ты хочешь, — он закусывает нижнюю губу, оттягивает мою голову назад, нависает сверху, и я его ледяные глаза смотрят в саму душу.
Оглаживает пальцами свободной руки моё горло, и я чувствую: ему нужно совсем немного, чтобы найти нужную точку, надавить и избавить меня от невыносимой памяти.
Но откуда-то знаю ещё одно: Крымский не сделает этого.
— Тебя хочу. Всего. Сегодня.
Слова даются мне с трудом, но я пытаюсь вытолкнуть их из себя, потому что понимаю: мне нужны они, чтобы весь мир знал, что между мужчиной и женщиной существует не только боль и унижения. Не только потери и жестокость.