Сильвия и Бруно

Здесь Бруно внезапно произнёс:
— Для той песенки, Сильвия, которую пели три Трески, нужна немножко другая мелодия. Но её я не смогу спеть, если ты не подыграешь.
Сильвия тут же уселась на крошечный грибок, который по чистой случайности рос рядышком с маргариткой, словно самый обычный в мире стульчик перед самым обычным в мире музыкальным инструментом, и принялась наигрывать на лепестках, как будто это были клавиши органа. Зазвучала музыка, такая восхитительная маленькая музыка! Просто крошечная!
Бруно склонил головку на бок и несколько секунд очень внимательно вслушивался, пока не сумел ухватить мотива. И тогда снова зазвенел мелодичный детский голосок:
 
 
Чудеснее сказок об эльфах и слаще
 
Ночных сновидений в таинственной чаще —
 
Для шумного пира, для тихой минуты,
 
Ночная ли тьма или блещут салюты —
 
Отбрось ты любые сомненья —
 
Подходит одно угощенье:
 
Ты пудинг Ипвергис себе нарезай,
 
Затем Аззигума в бокал наливай!
 
 
 
И если когда-то найдутся причины
 
Приюта искать на цветочках чужбины,
 
И спросят меня, приглашая обедать:
 
“Какого ты блюда желаешь отведать?”
 
То нет никакого сомненья —
 
Отвечу я без промедленья:
 
“Мне пудинг Ипвергис скорей подавай,
 
Затем Аззигума в бокал наливай!” 
 
 
— Теперь можешь не играть, Сильвия. Ту первую мелодию я гораздо лучше пою без комплимента.
— Он имел в виду, без аккомпанемента, — прошептала Сильвия, улыбнувшись при виде моего удивлённого лица. Затем она сделала руками движение, словно задвигала регистры органа.
 
 
«Никак не признают рыбят Барсуки;
 
Трескучий противен им всхлип.
 
Они отродясь не едали ухи,
 
Не то б любили рыб.
 
И только щипают их за плавники,
 
Всё щип, да щип, да щип». 
 
 
Должен заметить, что всякий раз, когда Бруно пел последнюю строку куплета, запятые он вычерчивал в воздухе указательным пальцем. Мне ещё в первый раз подумалось, что он это ловко придумал. Ну в самом деле, для них же не предусмотрено никакого звука — точно как и для вопросительного знака.
Предположим, вы сказали приятелю: «Тебе сегодня лучше» — и вам нужно показать ему, что вы задали вопрос. Тогда что может быть проще, чем начертить в воздухе пальцем знак вопроса? Вы тот час же будете поняты!
 
 
«Вдруг старший промолвил: “Не рыбы ль они,
 
Чья Мать с чешуёй и хвостом?”
 
Второй отвечает: “Они! — и одни,
 
А где их отчий дом?”
 
А младший воскликнул: “Вдали от родни
 
Втроём, втроём, втроём!”
 
 
 
Потопали к берегу три Барсука —
 
К полоске, где плещет прибой;
 
У каждого в пасти живая Треска
 
Счастливая с лихвой.
 
Звенят голосочки: “Зверята, пока!
 
Домой, домой, домой!”»
 
 
— Короче говоря, они все отправились по домам, — сказал Бруно, подождав с минуту, не собираюсь ли я чего спросить — он, очевидно, чувствовал, что хоть какое-то пояснение сделать всё же нужно. А мне, в свою очередь, сильно захотелось, чтобы в Обществе тоже было принято какое-нибудь такое правило, согласно которому в заключение каждой песни исполнитель сам бы высказывал направляющее замечание, не морща понапрасну лбы слушателям. Предположим, что некая юная леди закончила щебетать («скрипучим и срывающимся голосом») утончённое стихотворение Шелли «В сновиденьях о тебе прерываю сладость сна...» — насколько было бы приятнее, если бы не вы должны были тотчас же разражаться словами искренней благодарности, но сама певица, покуда натягивает перчатки, а в ваших ушах ещё дребезжат страстные слова «Ты прижми его к себе и разбиться не позволь», обязана была бы пояснить: «Должна заметить, что она не выполнила эту просьбу. Так что оно в конце концов разбилось»  [51].
 
— Так я и знала, — прозвучал спокойный женский голос, когда я встрепенулся от звона бьющегося стекла. — Сначала вы всё сильнее наклоняли его, пока шампанское не пролилось, а потом... Мне показалось, что вы засыпаете. Очень сожалею, что моё пение произвело на вас такое действие!
  
ГЛАВА XVIII. Дом номер сорок, не все дома
 
Это произнесла леди Мюриел — и это было единственным, в чём я был уверен в ту минуту. Но как она здесь оказалась — и как я сам здесь оказался — и как тут очутился бокал с шампанским — всё это были вопросы, которые я счёл за благо втихаря обдумать потом, не ограничивая себя какими-либо суждениями до тех пор, пока ситуация не начнёт проясняться.
— Сначала накопим необходимое количество Фактов, а уж затем сформулируем Теорию. — Таков, полагаю, по-настоящему Научный Метод. Я, всё ещё сидя на земле, распрямил спину, протёр глаза и принялся накапливать Факты  [52].
Гладкий, поросший травой склон, увенчанный полускрытыми плющом почтенными развалинами и окаймленный снизу речушкой, поблескивавшей сквозь нависающую крону деревьев; дюжина ярко разодетых людей, которые расселись там и сям небольшими группками; несколько корзин с отброшенными крышками; остатки нашего пикника — таковы оказались Факты, накопленные Учёным Исследователем. Ну а теперь? Какую глубокую и богатую выводами Теорию должен он сформулировать, опираясь на эти Факты? В тупике оказался Исследователь. Но постойте! Один Факт он выпустил-таки из виду. В то время как все остальные кучковались по двое и по трое, Артур сидел в одиночестве; в то время как все языки без умолку болтали, его рот был закрыт; в то время как все лица были веселы, его лицо выглядело мрачным и упадническим. Вот это Факт что надо! Исследователь почувствовал, что Теорию нужно формулировать без проволочек.
Леди Мюриел только что встала и удалилась от прочих. Не это ли оказалось причиной подавленности Артура? Теория со скрипом поднялась повыше — на уровень Рабочей Гипотезы. Фактов опять недостало.
Исследователь вновь огляделся, и тут Факты посыпались на него в таком сногсшибательном количестве, что Теория среди них совсем затерялась. Ибо сначала леди Мюриел шла навстречу незнакомому джентльмену, чья фигура едва маячила в отдалении, а теперь они вдвоём возвращались, весело беседуя и то и дело перебивая друг друга, точь-в-точь старые друзья, встретившиеся после долгой разлуки! Ещё минута — и леди Мюриел уже переходит от группы к группе, представляя нового героя дня, а он, молодой, высокий и красивый, с благородной грацией вышагивает рядом с ней, сохраняя прямую осанку и твёрдую поступь военного. Теория по всему выходит неутешительной для Артура! Наши глаза встретились, и мой друг присоединился ко мне.
— Он довольно красив, — сказал я.
— Отвратительно красив, — пробормотал Артур и усмехнулся собственным горьким словам. — Хорошо хоть, никто кроме тебя не слышит.
— Доктор Форестер, — сказала леди Мюриел, подведя к нам своего спутника, — позвольте представить вам моего кузена Эрика Линдона — капитана Линдона, следовало сказать.