Тихий омут

Она подалась вперед и посмотрела Дэйзи в глаза. Обычно белки были желтоватыми, а радужная оболочка — цвета выцветшего синего фарфора, но сейчас глаза налились кровью и влагой, слезы катились по щекам, смешиваясь с красной рекой слюны, текущей из раззявленного рта.
— Думаю, это должно встревожить, — тихо проговорила Вайолет, когда Дэйзи откинулась на спинку кресла и закатила глаза, — но скоро все закончится, я обещаю.
Она похлопала Дэйзи по руке, скребущей по подлокотнику. Один глаз Дэйзи в отчаянии смотрел на Вайолет. Другой, словно обретя независимость, был устремлен в потолок. Она испортила воздух: долгий влажный звук, который, казалось, никогда не закончится.
— Вероятно, тебе интересно, что послужило причиной, — продолжала Вайолет, стараясь заболтать собственную реакцию на то, что происходило. — Рождественская роза или молочай — звучит очаровательно, не правда ли? Или зимняя роза, как ее еще называют в книгах по садоводству. Черная чемерица звучит более зловеще, и я не думаю, что ты бы стала пить столько чая, если бы я сказала, что в нем есть черная чемерица. Не только цветы, но и истолченный корень, и кора. Смешно, но люди дают разные имена одной и той же вещи.
Характерный для этого дома аромат лаванды с привкусом вареных овощей начал забивать тяжелый, неприятный запах. Запах фекальных масс, смешанный с вонью рвоты. Вайолет поморщилась и отвернулась.
«Все скоро закончится, — сказала она себе. — Скоро закончится».
Дэйзи сидела в увеличивающейся луже собственных испражнений, напитанных кровью фекалий, корчась в ней, дергаясь, втирая нечистоты в одежду и обивку кресла.
«Придется потом сжечь это кресло в саду вместе с одеждой Дэйзи и садовыми отходами, чтобы скрыть запах. И разумеется, остатки чайных листьев. Нельзя оставить их просто так. А что, если забуду и во время уборки заварю себе чашку чая!»
Вайолет хихикнула, вежливо прикрыв рот маленькой ручкой. Несмотря на беспорядок, ей по-настоящему нравилась эта часть игры.
— В рождественской розе содержатся всевозможные жуткие вещи, — сказала она, посмотрев, слышит ли ее Дэйзи. — Геллебоин и геллебореин оба напоминают наперстянку, которую я тоже прежде использовала, но там еще есть сапорин и протоанемонин. Очень зловещий коктейль!
Теперь Дэйзи обеими руками царапала кресло, толкая тело вперед, словно собиралась встать и просеменить к Вайолет. Вайолет подняла руку, чтобы оттолкнуть ее, но Дэйзи конвульсивно дернулась, снова откинувшись на спинку кресла, изо рта на колени полился слабеющий водопад мутной рвотной массы. Часть ее забрызгала пол.
«Это, — горестно подумала Вайолет, — будет непросто убрать».
Она решила больше не пользоваться рождественской розой. Это точно быстродействующее средство, его легко приготовить, но от него слишком много грязи. Убираться и в лучших ситуациях неприятно, даже без всяких испражнений. Наперстянка, вероятно, или брион. Или еще, может быть, олеандр. Ей нравился запах олеандра.
Теперь Дэйзи засучила руками. Конец очень близок. Действительно очень близок.
— Сейчас у тебя почти совсем закупорится горло, — промурлыкала Вайолет, — и довольно сильно замедлится работа сердца. Не знаю, успеешь ли ты задохнуться, прежде чем сердце остановится, но в любом случае ты умрешь через одну или две минуты. Я даже не знаю, слышишь ли ты меня. Но если слышишь, то хочу сказать, что ты эгоистичная глупая старуха и мне отвратительно каждое мгновение из тех, что я провела рядом с тобой. Разумеется, последние несколько минут не в счет. Они были для меня очень приятны.
Дэйзи оставалась неподвижной и молчала. Глаза запали, в них была пустота. С вялых губ медленно стекала слюна.
Вайолет подалась вперед, стараясь разглядеть, бьется ли еще сердце в груди старухи, течет ли еще в ее венах кровь, но не смогла.
«Вернусь позже и проверю у Дэйзи пульс, — решила она. — После того как приберусь. И если Дэйзи еще не умерла, что ж, через час наверняка умрет».
Будет долгий день, а Вайолет почувствовала, что не может собраться с силами, чтобы подняться с дивана. Свет, струящийся из окна, казалось, сам по себе обладает весом. Он давил на нее, высасывал силы и окутывал тело волнами истомы. С ее места был виден срез дымчатого серо-голубого неба, зажатый между верхней частью рамы окна и крышами расположенных террасами домов на другой стороне улицы. Нельзя сказать, что этот вид рождал в ее памяти образ серо-стального моря, вечно накатывающего на каменную дамбу, но он подсказывал путь, каким этот образ мог прокрасться в ее мысли. Волна за волной разбиваются о камень и каждый раз уносят с собой его частичку.
 
Вайолет встряхнулась. «Если я не буду осторожной, то усну и, таким образом, потеряю полдня. Побережье может подождать: сначала уборка».
Хотя Вайолет посещала дом (частенько даже каждый день) уже много месяцев, она прекрасно знала, чего касалась за это время. Кухню и ванную комнату, конечно, нужно будет скрести с порошком, чтобы убрать отпечатки пальцев и вообще все, что может выдать ее присутствие. С гостиной и столовой проблем меньше: Вайолет старалась там ничего не трогать и частенько протирала ручку двери или поверхность мебели, когда Дэйзи отвлекалась. Если же она это замечала, то думала, что Вайолет просто помогает содержать дом в порядке. В спальне Дэйзи и гостевой комнате, которая последние тридцать с лишним лет использовалась как кладовка, никаких следов Вайолет вообще нет. Нет, будет нетрудно во всем доме уничтожить следы ее пребывания.
Приборка после смерти Дэйзи займет больше времени и будет менее приятной, но тут Вайолет не нужно добиваться идеальной чистоты. По ее опыту, старики частенько не могут сдерживаться, и когда очевидные следы поноса и рвоты будут убраны, странные пятна и странный застоявшийся запах не будут означать катастрофы. И кроме того, современные моющие средства просто великолепны.
Вайолет встала и прошла в прихожую. Она почувствовала слабость в ногах — реакция на то, что с Дэйзи наконец покончено, решила она, — и на секунду оперлась о стенку, прежде чем толкнуть дверь в столовую.
Дэйзи всегда содержала столовую в безупречном состоянии на тот случай, если придется принимать гостей, — это означало, что ею пользовались, вероятно, раза два за последние десять лет. В центре комнаты красовался тяжелый стол красного дерева с закрученными в спираль ножками. На нем стояли три серебряных подсвечника. По стенам были развешаны гравюры со сценами охоты.
К дальней стенке камина было прислонено неуместное здесь инвалидное кресло. Рядом с ним, на ковре, лежал большой рулон серой полиэтиленовой пленки.
Инвалидное кресло и полиэтилен Вайолет принесла в дом несколько дней назад, пока Дэйзи похрапывала и бормотала во сне. Она вытащила пленку в гостиную и огляделась. Не пол — его она намеревалась тщательно поскрести и пропылесосить. Возможно, диван.
Да. Она развернула лист и стала расправлять его на диване, пока тот не превратился в серую глыбу, похожую на блестящий кусок камня. Она переложит тело Дэйзи — очень легкое — на диван, потом вытащит кресло в сад и тщательно вычистит ковер. Сделав это, можно раздеть Дэйзи, обтереть ее тряпками и полотенцами, которые тоже вынести в сад, и затем переодеть ее в какую-нибудь другую одежду, взятую наверху. Потом Дэйзи можно пересадить в кресло, накрыть одеялом и вывезти из дома на улицу: всего лишь очередная пожилая дама выехала подышать свежим воздухом, заснула и видит сны о давно прошедшем.
Вайолет взглянула на Дэйзи. С той минуты как последний раз смотрела на нее, с Дэйзи, которую она некогда называла «дорогая», произошло нечто таинственное и необратимое. То, что раньше было обвисшей кожей, теперь превратилось просто в оболочку старого черепа. То, что было глазами, перед которыми прошла история длиной в восемьдесят с лишним лет, стало пустыми пуговицами, на которые уже начала осаждаться пыль. Ничего не осталось. Снова свершилось чудо: то, что прежде было женщиной по имени Дэйзи, которая любила, теряла и жила, теперь превратилось просто… в ничто. Кожа, кости да клок волос. И все, что принадлежало ей, теперь было собственностью Вайолет. Очень скоро все это станет просто деньгами.