Нецензурное убийство
В хор «Laus tibi, Christe» [27] вкрался легкий скрип дверей костела, и за последними рядами скамей в центральном нефе встали двое одетых в гражданское мужчин: один с внешностью платного партнера для танцев, другой больше всего напоминал бандита. Несмотря на это, полицейские подвинулись, чтобы дать им место.
Ксендз тем временем взошел по узким ступеням на амвон и начал:
— Сегодня мы молимся за всю отчизну, а значит, и о том, чтобы все те, кто составляет десницу ее правосудия, примером своей жизни, своей добросовестности и непоколебимости воплощали духовные ценности на всех постах, на которых им выпало стоять.
Мачеевский наблюдал, как Томашчик торжественно кивает головой в третьем ряду. Недалеко от него сидел Крафт — который, будучи евангелистом, имел хороший предлог и мог бы остаться в комендатуре, — и с серьезным видом внимал проповеди.
— На вашем знамени виден сребровласый святой Михаил Архангел в доспехах и тунике, в правой руке он держит меч огненный, а в левой — весы. Пусть по его примеру и вас ведут в служении справедливое возмездие и благоразумие, и да будет мундир ваш как священный щит.
Зыга стиснул зубы. Раз так, если центральная комендатура и министр разводили руками, только Михаил Архангел мог прийти на помощь. Прошло почти четыре месяца, как в Пулавах погиб полицейский, потому что для него не хватило пистолета. Пока он успел снять с плеча винтовку и зарядить, бандит несколько раз выстрелил в него из браунинга. В Люблине тоже половина оружия была непригодна для использования, а войсковые чины, которых попросили о содействии, предоставили комендатуре… бронемашину. Которая стояла все время в гараже не только потому, что в полиции была ни к чему. Прежде всего ее надо было починить, а по мнению Зыги, лучше бы сдать на металлолом.
— Когда в 1915 году в Люблин вступила кавалерия Легиона, народ восторженно встречал ее на улицах и на площади перед кафедральным собором, — высокопарно говорил ксендз. — Не один из вас был свидетелем этого события и помнит тот подъем, и наверняка ему запали в душу слова маршала Пилсудского: «Только здесь, в Люблине, я чувствую, что я в Польше». Сегодня для многих уже независимая Польша стала делом таким обыденным, таким очевидным, что не стоит более глубокого внимания и заботы. А есть и такие, для кого сильная Польша, правовая Польша, в которой господствуют закон и порядок, во всех отношениях неудобна. Но вы, возлюбленные мои, собрались сегодня в храме Господнем затем, чтобы укрепиться в вере в свободную, справедливую и католическую отчизну, в вере, которая дарует вам силу и возможность давать безжалостный отпор тем, кто пренебрегает этими ценностями.
Младший комиссар, услышав о католической Польше, глянул на Крафта. Однако тот сидел с непроницаемым лицом, точно так же, как раньше, и смотрел на священника.
— Ибо нашей отчизне, — донеслось с амвона, — душам нашим грозят не только искушения, от которых Господь предостерегает верных в заповедях Своих. Вы стоите на страже достояния и доброго имени своего и ближних, но вместе с тем держите щит перед Антихристом, перед теми лжепророками под красным знаменем, которые обещают рай на земле и покушаются на существование государства, на то, о чем более века молились в костелах тысячи поляков словами: «Свободную отчизну верни нам, Господи».
Мачеевский в этом месте ехидно подумал, какая загадочно короткая память у польского духовенства и всех полицейских начальников в парадных мундирах. Он помнил со школы, что эта песня была написана в честь царя и в исходной версии говорила о «двух дружественных народах», которые «да благоденствуют, прославляя Его царствование». Лишь позднее поляки изменили ее и стали петь: «Свободную отчизну верни нам, Господи», те, что жили в Силезии: «От немецкого ига избавь нас, Господи», а евреи: «Господь, доколе Израиля великий народ…». Вот так изъявление раболепия сделалось шлягером независимости, который в 1918 едва не провозгласили гимном возрожденной отчизны. Однако, несмотря на это, как водится в Польше, наследники автора не получили ни гроша.
* * *Еще прежде чем Зыга вошел в кабинет коменданта, он уже знал, что его предсказания относительно того, кто дальше будет вести дело Биндера, подтвердились на сто процентов.
Судебный следователь Рудневский, хоть и носил котелок, оказался вполне симпатичным человеком, вопреки предчувствиям Мачеевского при первой их встрече над трупом Биндера. При виде младшего комиссара он даже встал и подал ему руку.
— Итак, на вас свалилось очередное убийство? — спросил он. — Я в том числе и по этому вопросу.
Зыга пожал ему руку и сел. В комнате ненадолго повисла тишина, только из-за окна долетали звуки песни «Маршируют стрелки маршируют…», исполняемой военным оркестром.
— Конечно, убит государственный служащий. Догадываюсь, что вы, пан судебный следователь, это дело также рассматриваете как приоритетное.
— Да, разумеется. — Рудневский вздохнул. — Хотя вы сами понимаете, что убийство редактора Биндера, как более взбудоражившее… — Он умолк. Как заметил Зыга, он был не только симпатичный, но и застенчивый. Редкость в его профессии.
— Короче говоря, — вмешался старший комиссар Собочинский, — убийство Биндера принимает следственное управление, а вы займетесь убийством Ежика.
Мачеевский спокойно кивнул, как будто как раз на это и рассчитывал, питая надежду, что воеводская комендатура вместе с телом Биндера заберет и Томашчика.
— Младший комиссар Томашчик останется, — объявил Собочинский. — Прокуратура опасается эскалации политических преступлений, поэтому пан судебный обратился к пану коменданту с предложением усилить с этой точки зрения ваш отдел.
Зыга бросил взгляд на Рудневского. Да, вне всяких сомнений, им не двигали никакие дурные намерения. Однако нет ничего хуже наивности в сочетании с благими побуждениями.
— Если у вас появится какая-либо ценная информация по делу об убийстве Павла Ежика, буду признателен, если вы незамедлительно меня уведомите. — Судебный следователь встал и надел на голову свой старомодный котелок.
— Разумеется, можете на меня рассчитывать, пан судебный, — буркнул младший комиссар.
Едва он вернулся к себе, зазвонил телефон. Он подумал, что, возможно, у медика уже есть результаты вскрытия трупа цензора, но это был Закшевский.
— Привет, Зыга. Хочу с тобой расплатиться, — сказал он.
— Эка, какой ты шустрый. — Мачеевский посмотрел на часы. — Сейчас два, ну как, через пятнадцать минут в «Европе»?
— Шутишь? Почему тогда сразу не в комиссариате?!
— «Под стрехой»?
— Рановато еще по девкам. Кравецкая, 2. Из сеней направо. Спросишь Симху Гольдмана.
— Весьма кошерно с твоей стороны. Не выходи оттуда, я уже иду.
Крафт поднял голову от протоколов с допросами знакомых Биндера, которые как раз приводил в порядок для передачи в следственное управление. Он ни о чем не спросил.
Зыга вышел из комиссариата и двинулся быстрым шагом по улице Сташица. Дождь перестал, даже проглянуло солнце, но в сторону больницы Младенца Иисуса по сточной канаве несся бурный поток. Мокрая гильза от папиросы как раз миновала разваливающийся риф лошадиного навоза, и ее подхватило ветром. У здания телефонной станции, на другой стороне улицы, стояла заплаканная женщина, устремив взгляд в угловое окно детской больницы.
Мачеевский отвел глаза. Женщина напомнила младшему комиссару, как три года назад какая-то сила привела его ночью после службы к больнице для взрослых напротив высматривать в пустом окне знакомую тень. Он тогда не увидел жены, вообще уже больше ее не увидел, и, может, оно и к лучшему, что так все вышло…
Он повернул за угол и миновал крутой спуск, направляясь к перекрестку со Свентодуской. Здесь брусчатка была почти сухая, вода уже давно стекла. Напротив какой-то старичок с медалями, позвякивающими на старом демисезонном пальто, еле-еле семенил по тротуару: пройдет пару шагов и остановится, опираясь о стену здания. Зимой этот спуск на улице Сташица превращался в настоящий каток, и множество людей, не только деды-ветераны, ломали тут себе руки, ноги и шеи. Даже кареты «скорой помощи» выбирали тогда более длинную дорогу через людное Краковское Предместью или узкую Зеленую.