Эти ведьмы не горят

Арчер вливает блестящую зеленую жидкость Бентону в горло. Охотник кашляет и приходит в себя. Он пытается вырваться из тисков Арчера, но детектив переворачивает парня на живот и надевает наручники, причем в тот самый момент, когда из-за деревьев появляется группа полицейских.
– Сюда! – зовет Арчер. – Зачитайте подонку его права и отвезите в участок.
Копы налетают на Бентона, который чуть ли не рад, что его волокут прочь.
Арчер бросается ко мне. Кэл следом.
– Медиков сюда! У нас двое пострадавших. Отравление дымом. Возможно, ожоги.
К нам спешат фельдшеры с носилками. К моему носу прижимают кислородную маску – блаженство просто неземное.
Арчер опускается на колени и стряхивает что-то с моего лица.
– Ханна, не волнуйся, – говорит он. – Мы его поймали. Ты в безопасности.
Рядом с ним я вижу Кэла, который ободряюще улыбается.
Потом они уходят, точнее, их прогоняют фельдшеры. Я вздрагиваю, когда в руку вонзается игла. Меня укладывают на носилки.
На этот раз в забытье я проваливаюсь без страха.
 
29

Я то теряю сознание, то вновь прихожу в себя. Когда просыпаюсь, каждый раз что-то меняется. Машина скорой помощи. Приемное отделение. Белые стены и люминесцентные лампы. Закрытые медицинскими масками лица, встревоженные глаза.
Наконец я просыпаюсь одна.
Вокруг пищат какие-то аппараты, размеренный ритм, вероятно, отражает работу сердца. А ведь это неправильно. Разве сам писк мониторов не должен говорить, что сердце разбито?
Аппараты продолжают пищать, игнорируя мои тревоги. Я оглядываю кровать, на которой лежу. Она довольно удобная, но не моя. И скрипит при каждом движении. Жесткое постельное белье царапает чувствительную кожу.
Хочу домой.
Глаза наполняются слезами, когда я вспоминаю, что домой пойти не могу.
Мой дом сгорел, добейся Бентон своего, я тоже была бы сейчас пеплом. Давно это случилось? Почему я до сих пор здесь?
– Доченька, ты проснулась? – Теплота в голосе накатывает волной: у койки стоит женщина, и мне удается рассмотреть ее встревоженное лицо.
– Мама! – хриплю я в ответ и заливаюсь слезами. Хочу извиниться, объяснить, почему поехала за Бентоном, но выдаю лишь кашу из полуслов и душераздирающих, застревающих в горле всхлипов.
Мама выслушивает все сдавленные объяснения, гладит меня по голове, вытирает слезы, держит за руку.
Когда я затихаю, с ресниц у нее падает одна-единственная слезинка.
– Я очень, очень рада, что ты в порядке. – Мама сжимает мою ладонь, стараясь не задеть иголки капельницы, через которые в вены поступают лекарства. – Только, пожалуйста, никогда, никогда так больше не делай!
Я киваю, и от простого движения начинает кружиться голова. Хочу, чтобы папа был рядом. Он стоял бы у мамы за спиной, положив ей руку на плечо, и согласно кивал. Но блеск в его глазах говорил бы, что он гордится моей спасательной операцией, какой бы рискованной она ни была. Маме я ничего не говорю. Не знаю, сколько еще она выдержит. Не представляю, сумела бы я озвучить эти слова, даже если попыталась бы.
Противостояние с Бентоном, возможно, закончилось, но я в нем точно не победила.
* * *
Следующие несколько часов доктора и медсестры в белых халатах кружатся передо мной, будто в калейдоскопе. Они проверяют мои показатели жизнедеятельности, светят фонариками в глаза, меняют препараты в капельнице. У двери палаты я замечаю Джемму и Морган, но мама не пускает их, чтобы не мешали мне отдыхать.
Только мне нужен не отдых.
Мне необходимы ответы.
Но никто ничего не рассказывает. Мама не поощряет вопросы о Бентоне и других Охотниках из его секты. Бабушка ненадолго заходит ко мне, напоминая, что случившееся можно обсуждать только с Арчером. Мистер и миссис Мэттьюз заглядывают к нам по пути в палату Вероники и благодарят за спасение дочери.
Никто не упоминает ни моего папу, ни задержанного парня. По крайней мере, при мне.
В больницу приезжают коллеги отца. Полицейские. Адвокаты. Секретарь, которая работала с папой, сколько я себя помню. Мама их ко мне не пускает, но передает наилучшие пожелания.
Хотя бы доктора общаются со мной напрямую, а не через маму. Они твердят, что мне повезло: легкие у меня в прекрасном состоянии, с учетом всех обстоятельств.
Так и говорят: «С учетом всех обстоятельств». Дескать, чудо, что обошлось без обширных ожогов. Я везучая. В рубашке родилась. Мне надо новую футболку с надписью: «Хотели убить, но лишь мозги слегка сотрясли». Только настоящие раны томографией не выявишь.
Кажется, доктора это знают.
В дверь палаты стучат, и мама откладывает журнал, который листает. Она изгибает бровь, когда порог переступает Арчер с пакетиком в руках.
– Мы же условились: никаких допросов до завтрашнего дня. Ханна имеет право как следует выспаться, прежде чем заново переживать этот кошмар.
Арчер останавливается у койки.
– Простите, Мари! Я пытался отложить до завтра, но шеф ни в какую. Ваш муж был важным человеком: окружной прокурор, даже находясь в декрете, торопит нас с расследованием.
При упоминании папы с маминого лица сходят последние следы румянца. Она кивает и откидывается на спинку стула.
– Если можно, я хотел бы побеседовать с Ханной наедине. – Назвав по имени, Арчер бросает взгляд в мою сторону, но в глаза не смотрит. – Пожалуйста!
Мама сжимает губы в тонкую полоску, но снова кивает.
– Разумеется, мистер Арчер. – Перед тем как выйти из палаты, она поворачивается ко мне. – Принести тебе что-нибудь из кафетерия?
Я качаю головой. Еда навевает мне мысли о папе – мысли о том, что его больше нет, а оттуда недалеко до черного отчаянья, на которое сейчас нет времени. Когда за матерью закрывается дверь, я пригвождаю детектива взглядом. Промахи Арчера не забыты. Может, он спас мне жизнь, но это не значит, что я ему доверяю.
Арчер откашливается и садится на стул.
– Последние известия слышала? – спрашивает он, что для начала кажется странноватым.
– Почти ничего.
Арчер проводит рукой по волосам.
– Мистеру Холлу предъявлено обвинение. Его уже допросили. Завтра у нас будет больше информации, но окружной прокурор уверена, что можно заставить судью отказать в освобождении под залог. Мистер Холл надолго застрянет в тюрьме.
«Надолго застрянет»… Срок, конечно, не вечный, но я разберусь с этим позднее.
– А его родители?