Последнее дело Коршуна

«Ревнует», — решил Наливайко.
Как бы поняв его мысли, Валуев продолжал:
— Не подумайте, что я ревную. Будь Нина Владимировна жива, я бы ни за что не сказал вам этого.
Захрустела солома на бамбетле. Валуев лег и стал подворачивать под себя одеяло.
— Леонид Алексеевич, вы провожали Дубовую домой седьмого ноября? — спросил майор. — Как она себя вела в этот вечер?
— По-моему… она была потрясена каким-то горем. Даже больше. Ей казалось, что она чуть ли не напрасно прожила свои тридцать три года… Спрашивала, что чувствует человек, когда его ударит свой, близкий. Вспоминала страшный сон, когда поднимаешься в гору с другом и вдруг… падаешь в пропасть… Помню, я потом подумал, что Нину Владимировну обидел или оскорбил близкий ей человек. У меня пало подозрение на Дробота. Но чем он мог оскорбить Нину Владимировну, я до сих пор не могу даже предположить.
«Опять Дробот. Ну и крепко же его возненавидел Валуев, если все беды взваливает на него», — с сочувствием думал Наливайко.
— Ну и что же дальше? — допытывался он у замолчавшего Леонида Алексеевича.
— А ничего. Она вошла в дом, и… все.
Разговор оборвался. По приглушенным вздохам, по едва уловимому шуршанию соломы, Наливайко понял, что Леонид Алексеевич не спит.
После возвращения в Рымники майор старался найти повод продолжить разговор о Дубовой. Повод найти было нетрудно. Валуев теперь уже не был таким замкнутым, нелюдимым, каким он казался Сергею Петровичу первое время. После памятной ночевки на одном бамбетле Валуев подружился с майором и однажды предложил ему:
— Сергей Петрович, не хотите ли отыграться?
— Как не хотеть.
— Приходите после работы ко мне. Кстати, я вам покажу кое-какие выдержки из диссертации Нины Владимировны. Правда, это старый вариант.
Ровно в восемь вечера майор был у Валуева.
Квартира Леонида Алексеевича состояла из двух смежных комнат. Даже при беглом взгляде чувствовалось, что в них живет холостяк. Первая комната служила кухней, столовой, спальней. У стены, отгороженной ширмой от остальной комнаты, — газовая плитка на две конфорки. Возле нее квадратный стол. На нем посуда, накрытая газетой. Посреди комнаты — стол на гнутых ножках, три стула. Возле окна — шкаф для одежды, этажерка и несколько полок с книгами. Дальше диван, который заменял Валуеву кровать, и около него тумбочка с настольной лампой.
Вторая комната напоминала картинную галерею. Большое окно выходило во двор, который летом превращался в сад. Возле окна стоял сложенный мольберт.
Пока Валуев приготовлял ужин и раскупоривал бутылку вина, майор занялся осмотром картин. Ему понравилось одно большое полотно маслом. На нем было изображено начало ледохода на какой-то маленькой речонке.
— Неплохая работа, — заметил Наливайко, когда подошел Леонид Алексеевич.
— Талантливая, — подтвердил Валуев. — Картина неизвестного художника. Она досталась мне чисто случайно — нашел на чердаке этого дома. Сколько в этой картине жизненной силы! Вот этот мальчонка, что стоит без шапки, в огромных отцовских сапогах, — воплощение жизнеутверждающих идей, прихода весны.
— Да вы, Леонид Алексеевич, настоящий искусствовед.
— Люблю искусство, — ответил Валуев. — Меня в этой картине привлек серовский прием разрешения света и тени. Видите, где-то сзади картины утреннее солнце. Оно скрыто. Но свет от него подчеркивает контуры предметов и людей. Это как бы связывает содержание картины со зрителем. Но те же лучи света отражаются от тронувшегося льда и, попадая на лица и предметы с фронта, оживляют их.
— Хорошо вы рассказываете, Леонид Алексеевич. До вашего объяснения я не видел этого двойного освещения. А теперь… как будто прозрел. Я слыхал, что вы тоже рисуете.
— Так… для самого себя, — неожиданно смутился Валуев.
— Показали бы.
— Да у меня неинтересные вещи: натюрморты, кое-что из пейзажей, наброски портретов.
Но, как Леонид Алексеевич ни отказывался, он вынужден был удовлетворить любопытство майора. Он достал несколько полотен маслом и альбом с эскизами акварелью. Некоторые из них отличались искренностью, оригинальностью композиции, смелостью исполнения.
 
— И это вы считаете неинтересным? — в шутку повысил майор голос. — А теперь признайтесь, что у вас должен быть и портрет Дубовой.
Валуев некоторое время колебался, потом согласился.
— Есть. Но не окончен еще.
Валуев показал майору небольшое полотно. На нем была запечатлена женская головка в полуоборот. Первое, что увидел Сергей Петрович, — это глаза. Большие, грустные. Казалось, они кричали от внутренней боли.
— Что с нею? — невольно спросил Наливайко о Дубовой.
Леонид Алексеевич понял, что имеет в виду майор.
— Такие глаза у нее были в тот последний вечер. И еще раньше, пятого вечером, мы возвращались с ней из командировки… Лицо я рисую по фотографии, а глаза… по памяти.
На портрете Дубовая слегка наклонила голову вперед, как будто не желала смотреть на собеседника. Брови нахмуренные. Около правого виска темный, сочный локон.
— Да… Леонид Алексеевич. Вы правы. У Нины Владимировны было личное горе, какая-то большая утрата. А о чем она могла так сожалеть?
— Не знаю, Сергей Петрович. — Валуев убрал портрет и пригласил майора к столу. — Выпьем по рюмке вина, и я покажу вам те отрывки из ее диссертации, которые уцелели.
Когда сели за стол, Леонид Алексеевич протянул майору десятка полтора страничек, отпечатанных на машинке. Наливайко внимательно прочел их и невольно вспомнил слова прокурора Пронина: «Это хорошая публицистическая статья».
— Леонид Алексеевич, а почему Дубовая решила переработать свою диссертацию? Я слышал, что и о первом варианте были прекрасные отзывы.
— Ее работа называется «Советское право в борьбе против врагов народа». А за месяц до гибели Нину Владимировну пригласили в Рымниковское управление, как бывшую партизанку, помочь разобрать остатки архива бывшего рымниковского гестапо. Она мне не говорила, но, по-моему, она там нашла материал, который по-новому, — возможно, еще острее, ярче, — освещал основной вопрос ее диссертации.
— Откуда вам стало известно о том, что Дубовая приглашена для участия в разборе этого архива и что она хочет дорабатывать диссертацию?
— О доработке диссертации Нина Владимировна докладывала партийному собранию работников прокуратуры. А об архиве… я сам догадался по ее недомолвкам и отлучкам.
— А кто еще мог знать об этом?
Валуев пожал плечами.
— Никто. Нина Владимировна была очень выдержанна и бдительна.
Леонид Алексеевич разлил вино.
— Выпьемте, Сергей Петрович, за… Нину Владимировну.
Молча чокнулись. Молча выпили и принялись закусывать.
После ужина сели за шахматы.
Возвращаясь в первом часу ночи на квартиру пани Полонской, майор проанализировал все данные, которые были в его распоряжении, и пришел к выводу, что надо глубже изучить те материалы бывшего рымниковского отдела гестапо, к разбору которых была привлечена Дубовая.
Это была очередная задача на ближайшее будущее.
  
Письмо обвиняет Дубовую
 
Все данные говорили о том, что убийца Нины Владимировны найден. Личность Яна Крижача сомнений не вызывала. При обыске квартиры в полу был обнаружен тайник, в котором оказались деньги в сумме семнадцати тысяч рублей, пистолет иностранного образца и рожок от немецкого автомата. В комнате Крижача было почти все выкраденное «паном Яном» из квартиры Дубовой в Рымниках. Уцелевшие и восстановленные лабораторией бумаги были в основном письма к Нине Владимировне, ее конспекты работы над книгами, черновики диссертации. Но самой диссертации не оказалось.
 
Убийство Дубовой было тщательно подготовлено и совершено рукой профессионального бандита. Преступники не оставили после себя никаких следов. Но само покушение обволакивалось массой иных событий, влекло за собой новые преступления, в том числе неудачное покушение на Калинович и отравление Крижача.