Охотники за алмазами. Открытие века

— Что?
— Ну, боязно. Как это так, чтоб сразу и — в дамки… Надо бы осмотреться, вникнуть сначала, — и более твердо добавил: — Не хочу в начальники! Давай лучше посылай рядовым инженером.
Андропов ничего на это не возразил. Только внимательно посмотрел. Очень внимательно посмотрел. Михаил хотел было потверже настоять на своем, да под его пристальным взглядом примолк.
— Ты партийный? — спросил Андропов, спросил тихо, но в голосе послышались металлические нотки.
— Партийный, — поспешно ответил Бондарь. — Приняли в члены.
— Так вот что, товарищ. Не я тебя посылаю, а наша большевистская партия. Считай это назначение боевым партийным поручением. Роторное бурение мы только начинаем осваивать. Потому и запрашивали к нам спеца, который бы помозговитей был в бурении. Другого решения не будет. Бери папку. У меня это роторное бурение вот где сидит! — он ребром ладони постучал себя по шее. — И не стесняйся, требуй с меня что надо, чтоб только дело крутилось. Соль надо разведать. Обыкновенную каменную соль, которую возим сюда за тысячи верст.
И, как говорится, колесо закрутилось. Через несколько минут появился приказ о назначении горного инженера Бондаря В. Н. на должность начальника геологоразведочной партии. Андропов представил нового начальника руководителям ведущих отделов, бухгалтерии, где Михаил давал образцы своей подписи, потом вызвал плановика и снабженца:
— Товарищ Бондарь выполняет государственное задание, и потому его заявки выполнять в первую очередь.
Михаил видел, что Андропов действовал энергично, решительно и без спешки, отдавая распоряжения четко и просто, без лишних заумных «словесных накручиваний», и его приказания выполнялись быстро. «Учиться мне надо у него, — подумал Михаил. — Начальником быть не так просто, тут своя мудрость имеется».
— Теперь еще одно важное дело. — Андропов позвонил в гараж, приказал шоферу заводить машину и повернулся к Михаилу: — Жена внизу?
— Внизу, Петр Яковлевич. Где ж ей быть?
— Наверняка как грозовая туча? Готова разразиться громом и молниями? Пойдем вместе, я буду при тебе вроде громоотвода.
— Да я уж постараюсь как-нибудь сам объяснить… Назначение получал, тут дело такое.
— Начальству не перечат. Слышишь — тарахтит? Это наш старенький «форд» к крыльцу подкатил. Так что сейчас забираем твою жену и едем к нам, обедать будем.
«С таким работать можно, — вторично приятно подумал Михаил, выходя вслед за Андроповым из кабинета. Только бы мне самому не опростоволоситься, не шлепнуться физиономией в грязюку».
5
Так началось его знакомство с Сибирской платформой. Первые самостоятельные шаги, первые принятые решения. А вокруг на тысячи километров простирался богатый и малоизученный таежный край. Нетронутая первозданная природа, она, казалось, ждала прихода человека.
Место под буровую отвели на окраине старинного поселения, что примостилось на крутом берегу Ангары, с поэтическим названием Усолье-Сибирское.
День и ночь гудит-работает буровая, тревожа вековую тишину, и глухой подземный гул растекается на многие версты вокруг. Чуткий зверь тайги, рысь и кабарга, предвидя недоброе, стал покидать свои привычные угодья, уходить в глубь непроходимых дебрей. Осторожный лось мглистым рассветом долго всматривался и принюхивался к незнакомым запахам и, качнув ветвистыми рогами, ушел в чащу. Бродяга волк дыбился шерстью и скалил желтые острые клыки, огрызаясь на непонятный железный шум, спешил обойти стороною гулкое жилье человека. И старые охотники буряты, выйдя из тайги, долго и пристально разглядывали странное сооружение из железа и бревен, попыхивающее дымом, похожее на непомерно большую лестницу, по которой можно, казалось, добраться до самого неба, и удивленно прислушивались, улавливая чутким ухом глухой и непонятный гул, который распространялся из-под земли вокруг от этой самой треугольной лестницы. И было загадочно непонятно им, охотникам, как это может машина без отдыха и без перерыва долгими неделями надсадно гудеть, как самый голосистый паровоз, и никуда не двигаться с этого места…
 
А на буровой шла своя обычная посменная работа. Сменялись вахты. Тарахтел дизель, грохотала лебедка, звякали трубы, чавкали насосы, и басовито рокотала буровая установка. В глубь земли уходила стальная «змея», прогрызая все новые и новые пласты.
Нелегко приходилось молодому начальнику. Не хватало рабочих. Не хватало обсадных труб. Ломались долота, а чтобы их заменить, надо вытаскивать все трубы… Михаил дневал и ночевал на буровой.
Неподалеку от буровой в добротном срубе, в котором помещалась контора геологоразведки, находилась и полевая лаборатория. В небольшой комнатушке лаборатории, отделенной от бухгалтерии фанерной перегородкой, вдоль стены на полках лежали керны — вынутые из глубины земли образцы. Они тускло поблескивали, словно необработанные куски стекла, полупрозрачные и гранитно твердые. То была самая настоящая каменная соль. И чем глубже, тем она была чище и прозрачнее. Каждый вынутый из-под земли новый керн подтверждал радужные прогнозы: соли много, она хорошего качества.
Старинное поселение Усолье-Сибирское оправдывало свое название — оно стояло буквально на крупных залежах каменной соли.
В Москву отправили первые сообщения, выслали образцы. Вскоре пришла телеграмма от академика Губкина, начальника Главгеологии: командировать начальника партии и главного геолога Управления для доклада в главке.
Главный геолог был в дальней командировке на Севере и потому не в курсе дел по разработке соляного месторождения. В столицу выехали Андропов и Бондарь.
Москва встретила гулом и сутолокой привокзальной площади. Ревели клаксоны машин, бранились извозчики, зазывно кричали лотошники, пирожечники и булочники, а по центру улицы, как корабли, двигались со звоном и шумом набитые людьми трамваи.
Михаил Бондарь даже чуть оробел: в такой людской сутолоке разве трудно затеряться человеку, он, как иголка в стогу сена, пропадет без возврата. Крепче сжал ручку увесистого фанерного чемодана, набитого образцами (о столичных жуликах наслышался всяких небылиц). Михаил старался ни на шаг не отставать от своего начальника.
— Не так шибко, Петр Яковлевич…
— А ты что, впервой в Москве?
— Был однажды, проездом, когда в Свердловск на учебу ехал.
— Ты теперь сибиряк, а сибиряки нигде не теряются. Тут как в тайге — смотри и примечай. Да еще кругом все написано, для грамотного человека специально. — Андропов сбавил шаги и признался: — Я и сам ее, матушку-столицу, плохо знаю. Действую как в «Недоросле», помнишь? Зачем знать географию, когда есть извозчики!..
Московские извозчики действительно прекрасно знали столицу и умели найти между двумя ближайшими адресами самый окольный дальний путь, ухитряясь по отрезку Садовой или какому-нибудь бульвару прокатить неопытного седока дважды, конечно, каждый раз по другой стороне, используя одностороннее движение. Андропов знал эту хитрость и потому сразу сказал молодцеватому возчику:
— Если быстрее доставишь, руль в придачу за лихость!
— Будь сделано, товарищ хороший, — и, хлестнув сытых холеных коней с подрезанными хвостами, извозчик лихо присвистнул: — Целковый на мостовой не валяется!
Михаил, как и любой иной новичок, глядел по сторонам на дома, пытался как-то запомнить или понять систему улиц, которые лежали странным и непознанным лабиринтом, но уже ставшими родными его сердцу, потому что этот шумный большой город и являлся главным центром большой страны, столицей его необъятной и щедрой родины. О чем он думал? Его захлестнула любовь и счастье. Нет для человека, в жилах которого течет славянская кровь, более возвышенной минуты, чем та, когда он вступает на землю Москвы, матери городов русских.
Так думал Михаил Бондарь и был счастлив. Он готовился к встрече со столицей еще в поезде, рано утром, чтобы не будить других пассажиров, заперся в туалете и, мылясь холодной водой, побрился перед заляпанным и треснутым наискось зеркалом, потом надел свой единственный костюм темно-серого цвета в полоску, купленный на свердловском базаре и сбереженный в долгие студенческие годы. И сейчас, расположившись на кожаном сиденье фаэтона, Михаил держал на коленях тяжелый чемодан с образцами, откровенно радовался Москве и думал еще о предстоящей встрече с академиком Иваном Михайловичем Губкиным, труды которого он читал еще на рабфаке, и где-то внутри тихо робел перед таким важным свиданием, словно он шел сдавать сложный экзамен.