Рот, полный языков

Каупертуэйт как раз положил руку на перила лестницы, когда мажордом попытался его остановить:
— Э-эй, мистер, в такой час девочек нельзя беспокоить…
— А, заткнись, любезный! Я пришел не для того, чтобы перепихнуться. Во имя Агассиса  [67], ну почему все так дьявольски зациклены на своих гениталиях?
В коридоре верхнего этажа что-то неотвратимо повлекло Каупертуэйта к комнате, где прежде содержалась Виктория-саламандра. Он тихо постучал в дверь. Откликнулся женский голос:
— Уже вечер? А я словно бы почти не спала. Входите, входите же, я готова…
Каупертуэйт повернул ручку двери и вошел.
Окна в комнате были плотно занавешены, и ее освещала лишь одна свеча. Спичка, только что зажегшая сальный фитилек, как раз угасла под дуновением вытянутых губ женщины в постели.
Женщины, да. Теперь она, совершенно очевидно, уже не была девушкой.
Длинные волосы Виктории были мягко каштановыми на переходе от льняного цвета ее детства к будущему более темному оттенку ее зрелости. Лицо у нее было круглое и все еще каким-то образом хранило выражение невинности, нос и подбородок несколько торчали. Она, подумал Каупертуэйт, никогда еще не выглядела такой сияющей. Он знал, этот ее облик, как и другие, вскоре будут запечатлены Францем Винтергальтером, придворным художником.
Королева обладала властным взглядом, и Каупертуэйту лишь с трудом удалось оторвать от него свой собственный. Наконец, осуществив это, он обозрел остальное дезабилье Виктории.
Она лежала, откинув одеяла, облаченная только в прозрачнейший из пеньюаров. Ее бюст и бедра были полноватыми, уже намекая на будущее ее сходство с кубышкой, и казалось, она достаточно созрела, чтобы произвести на свет много детей. Каупертуэйт внезапно ощутил глубочайшую уверенность, что в недалеком будущем страну своим появлением обрадует новый маленький принц или новая маленькая принцесса.
Однако материнский аспект Виктории все еще был хотя и неотъемлемым, но не доминирующим. А в эти минуты вид ее и вовсе не походил на материнский. Ее обворожительное тело еще не знало ни единой беременности, и в соблазнительности она не уступала ни одной известной Каупертуэйту женщине.
На карточном столике в углу виднелась наполовину собранная из кусочков загадочная картина, одно из любимых развлечений Виктории. А рядом покоился ее вездесущий дневник.
Каупертуэйт преклонил колено.
— Ваше величество…
Голос Виктории был хрипловатым. Каупертуэйт знал, что она страдает воспалением миндалин.
— Можешь забыть о титулах, глупенький мальчик. Я здесь не королева. Тут в доме столько других, знающих гораздо больше, чем я, и больше заслуживающих этот титул. Но я учусь. Подойди же, и я тебе покажу.
Виктория умоляюще протянула к нему руки. Шокированный Каупертуэйт встал, подошел к кровати и сел на край, чтобы убедительнее изложить свои доводы.
— Ваше величество, я понимаю, что обязанности вашего высокого сана причиняли вам многие досады, и только естественно, что вы искали забыть свои заботы, приняв роль блудницы. Но вы должны понять, что нация нуждается в вас. До коронации остается совсем мало времени. И не забудьте, какие личные муки вы причинили вашему премьер-министру. Виконт Мельбурн в полном отчаянии, не зная, где вас искать…
— О чем вы говорите, глупый человек? Меня сюда поместил Мельбурн.
Каупертуэйту почудилось, что его мозг разрывается на части.
— Мельбурн…
— Да. Лэмми объяснил мне, что этого требует мое образование. И как он был прав! Я же познакомилась со многими самыми видными людьми в стране гораздо ближе, чем мне это удалось бы в стерильных коридорах власти. Писатели, художники, члены Парламента, просветители. Мужчины и женщины. И даже несколько рабочих, которые копили деньги годы и годы. И беседы были почти столь же стимулирующими, как процесс любви. Тайны, которые я узнала, связи, которые я завязала, уверенность в себе, которую я выработала, не говоря уж о постижении приемов, которые, несомненно, угодят моему милому Альберту, когда мы поженимся. Все это хорошо мне послужит до конца моего царствования. И теперь меня не ждут никакие затруднения на моем пути, так я чувствую. О, это было блаженство! Такая жалость, что подошел конец.
Каупертуэйт кое-как справился со своим языком.
— Так, значит, у вас нет намерения отречься…
— Разумеется, нет. Завтра я возвращаюсь во дворец на репетицию коронации. Все предусмотрено. А теперь довольно разговоров о политических делах, милый мальчик. Иди же сюда к своей маленькой Виктории и позволь ей все устроить.
Виктория ухватила Каупертуэйта за плечи, повалила и начала расстегивать его ширинку.
Каупертуэйт сперва застеснялся, но вскоре принялся с энтузиазмом содействовать.
В конце-то концов, разве можно дерзко пойти наперекор своей государыне, чего бы от тебя ни потребовалось?
* * *
Забраться в Букингемский дворец под покровом темноты не составило ни малейшего труда. Охрана была самая примитивная. Вот один пример: в декабре того же 1838 года «мальчик Коттон» был наконец схвачен после того, как прожил во дворце несколько месяцев, никем не пойманный. Двенадцатилетний парнишка был с ног до головы вымазан сажей, так как часто прятался в каминных трубах. Этой сажей он чернил кровати, которые выбирал для сна. А еще вскрывал запечатанные письма королеве, крал мелкие безделушки и еду, а когда был пойман, на нем были панталоны Мельбурна. Каупертуэйт не повстречал «мальчика Коттона», пока в ту ночь крался по гулким коридорам к личной спальне королевы. Он следовал указаниям, которые Виктория милостиво дала ему утром того же дня после их поединка. Каупертуэйт объяснил свое участие в хитром маневре по сокрытию ее отсутствия. Оказалось, что королева ничего не знала про лже-Викторию, делившую постель с Мельбурном, и ему почудилось, что он подметил в ее тоне некоторую ревность. И нисколько не завидовал объяснению, которое предстояло Мельбурну наутро.
Кроме того, Каупертуэйт был зол на премьер-министра за его обман. И твердо решил забрать свою Викторию и поставить Мельбурна на место.
Лишь один раз кто-то попался Каупертуэйту на его пути — несущий дозор лейб-гвардеец, от которого он укрылся, нырнув в нишу с бюстом Этельреда Нерасторопного.
И вот Каупертуэйт остановился перед королевской опочивальней. И вошел без стука.
Мельбурн лежал в постели с саламандрой. Когда гуляка увидела Каупертуэйта, она испустила радостное кваканье и соскользнула с кровати на пол. Ее абсолютно безволосая фигура сочетала характерные признаки млекопитающих и амфибий в неземной красоте. Парик, в котором она изображала Викторию, украшал подставку в углу комнаты.
Мельбурн спрыгнул с кровати как был голым, и его грузное волосатое тело составило грубый контраст с эфирной, сильфидоподобной прелестью скрытожаберника.
— Сэр, — загремел Каупертуэйт, — я знаю все! Вы обманули меня самым непорядочным образом. Полагаю, вы принимали к сердцу интересы страны, однако я усматриваю в ваших поступках элемент низкой похоти. Теперь я забираю мою подопечную и оставляю вас вашей совести.
Каупертуэйт взял Викторию за руку и повернулся к двери. Мельбурн вцепился в ее другую руку.
— Нет, не забирайте ее! Вы правы. Это ваше создание свело меня с ума. С той самой секунды, как я в первый раз увидел ее у де Малле, меня убивала мысль, что ею наслаждаются и другие. Отсутствие королевы, давно подготовленное, представилось мне превосходным предлогом заполучить тритоншу для себя. Теперь я не могу без нее жить!
— Сэр, прочь руки, — неумолимо сказал Каупертуэйт, дергая Викторию к себе. — Не вынуждайте меня применить против вас силу!
Мельбурн не слушал, а продолжал тащить тритоншу на себя. Каупертуэйт дергал ее к себе, и началась игра в перетягивание, становившаяся все яростнее.
Внезапно без малейшего предупреждения Мельбурн отлетел спиной вперед к кровати и опрокинулся на нее.