Вся жизнь перед глазами
— Закончилось?
Он так и лучился улыбкой. Ей показалось или он действительно над ней подсмеивался? Может, вся его любезность — не более чем издевательство?
— Ну хорошо, а французское ванильное? Или йогуртовое ванильное, или мягкое ванильное? Неужели никакого нет?
Улыбка не исчезла, но приобрела некоторую натянутость. Глаза, светлые и прозрачные, как стекло между Дианой и мороженым, смотрели холодно. Точно, он над ней издевается.
— Нет, никакого, — ответил продавец.
Диана почувствовала, как горячая волна бросилась ей в голову, и сделала шаг назад.
— Эмма! А ты какое будешь?
— «Голубую луну», в вазочке, пожалуйста.
— Один шарик или два? — сладко пропел юноша.
— Один, пожалуйста.
Юноша больше не улыбался:
— А для вас ничего, мэм?
Диана отрицательно помотала головой.
Она отвернулась к окну. Ее отражение в чисто отмытом стекле казалось бестелесным. Прозрачным, как само стекло…
Исчезли морщинки, и она снова превратилась в девчонку, любившую дразнить мальчишек. Только теперь мальчишки дразнят ее.
Рядом с ней в витрине отражались лотки с мороженым. Тот, на котором висела этикетка «Ванильное», был пуст.
Девочек разбудили птицы; они гомонили на дереве под окном и царапали когтями подоконник…
Голуби, воробьи, малиновки, дрозды. Еще какие-то неизвестные ей птицы.
Ярко-желтое, как яичный желток или школьный автобус, солнце ослепительно сияло, и его свет отражался от каждого листка. Даже задернутые шторы не спасали — спать дальше было совершенно невозможно.
Девочки встали, потянулись, потерли глаза, заправили за уши взлохмаченные волосы. Как были, в растянутых майках, служивших им ночными рубашками, пошли на кухню — пить апельсиновый сок и поглощать йогурт, мюсли, хлебцы и все, что попадется под руку, — главное, чтобы не надо было готовить.
Одна рассказывала другой, какой ей приснился сон.
Фрукты.
Ребенок.
Старик со старухой.
Аборт.
Она не собиралась рассказывать об аборте, но почему-то проговорилась. Вообще-то она никому про него не говорила. Вдруг вся эта история предстала перед ней в своей пугающей реальности, и она заплакала.
Она плакала тихо, без рыданий и всхлипываний. Продолжала есть хлопья и плакала. Сладкое молоко в миске стало горьким от слез. Ее подружка — та, что все еще не рассталась с девственностью, а на бампер машины прикрепила наклейку «Что тут выбирать — это ребенок», — поднялась со своего места, обогнула стол и крепко ее обняла. Ложка беззвучно шлепнулась в молоко.
Эмма наконец доела мороженое. Губы у нее посинели, зато глаза сияли счастьем. Вместе они вернулись в машину.
— Чуть не забыла, — начала Диана, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Похоже, у нас будет новый котик.
— Что? — Эмма ошеломленно глядела на Диану, пока та не отвела глаза от ее синих губ.
— Представляешь, кажется, он сам нас нашел.
— А какой он? Мамочка, а можно он у нас останется?
— Ну, он черненький, с гладкой шерсткой.
— Как Тимми?
— Вылитый Тимми. И если за ним никто не придет, не вижу причины, почему бы нам его не оставить.
— Оставить! Оставить! — закричала Эмма, хлопая в ладоши.
Они свернули на Мейден-лейн.
— А папа знает?
— Да, я ему звонила.
— И папа разрешил?
Диана заговорщически взглянула на дочь:
— Ну, как ты думаешь?..
Эмма рассмеялась.
Это была их старая шутка. Папа разрешит, если мама согласится.
Диана покосилась на дочку и вздрогнула: синий налет окрасил розовые Эммины губки ярким пурпуром, превратив славную детскую мордашку в грубую пародию на размалеванное лицо проститутки. Нет, хуже: на ужасную маску смерти, мгновенно напомнившую ей утонувшего в соседском бассейне ребенка. В тот же миг что-то с силой врезалось в боковое стекло со стороны Дианы. Птица, поняла она и краем глаза успела уловить, как на дорогу полетел черный комок перьев.
Инстинктивно она вильнула в сторону, задев передним колесом бордюр. Раздался глухой стук, Диана ударилась грудью о руль, но не слишком сильно. Эмма подпрыгнула на сиденье — хорошо, что ремень крепко держал ее.
— Господи!
Эмма, сжимавшая на коленях руки, сосредоточенно молчала, словно собиралась молиться.
— Видела? — спросила Диана.
— Что? — Эмма по-прежнему не поднимала на мать глаз.
— Птица налетела на стекло.
Эмма качнула головой, но рук не расцепила.
Диана сбросила скорость, с предельной осторожностью вырулила на дорожку к дому и миновала крыльцо с пустыми качалками. У стены, прямо в ромашках, валялся велосипед Пола. Диана остановилась возле гаража. Ее все еще трясло, и в ярком свете дня она почти ничего не видела. Загонять машину внутрь не стала — не хватало еще поцарапать бок. Ей и в нормальном-то самочувствии это всегда давалось с трудом.
Эмма шустро выскочила из мини-вэна.
— Папа? — закричала она куда-то в пространство.
Диана медленно выбралась наружу, подошла к опрокинутому велосипеду, взялась за руль и стала его поднимать. Ромашки, успевшие оплести цепь и спицы переднего колеса, потянулись следом, с мерзким звуком обнажая корни. Как будто выдираешь волосы, подумалось Диане. Ей стало противно, и она бросила велосипед обратно.
— Привет, мисс Синие Губы. — На пороге гаража появился Пол с ковриком в руках.
— Папа! — завопила Эмма, бросаясь к нему в объятия.
Отец погладил ее по голове.
Диана смотрела на мужа и дочь. Грязная рука в золотых волосах…
— Оставь, ты ее всю испачкаешь! — Голос звучал резко.
Пол отдернул руку и замер, держа ее на весу. Глянул на Диану и с напускной бодростью предложил Эмме:
— Золотко мое, иди домой, ладно? Мне надо поговорить с мамой.
Эмма неохотно повиновалась. Дверь с москитной сеткой захлопнулась за ней.
Пол шагнул к Диане, остановившейся возле клумбы с ромашками, будто хотел прикоснуться к ней, но не решался.
Что было в нем такого, что даже сейчас ее переполняла искренняя любовь к нему?
Руки — мускулистые, но не уродливые?
Бородка, в которой с каждым годом прибавлялось седины?
Глаза? Голубые… Да, но у нее и самой голубые. И мало ли на свете мужчин с голубыми глазами? Уж она-то их перевидала…
Впервые взглянув в эти глаза, она уже не могла их забыть. Как будто всю жизнь мечтала о мужчине с такими глазами…
Учебник философии, страница 360. Средневековые корни современного мировоззрения.
На занятиях они читали «Исповедь» Блаженного Августина, Апулея, немного из Данте, чуть-чуть из Боэция и Фомы Аквинского, «Песнь о Роланде», «Беовульфа»…
Диана почти ничего не понимала.
В группе серьезных студентов-филологов она была самой младшей и хуже всех подготовленной. На самом деле ее интересовало только изобразительное искусство, но мать подбила ее записаться на этот курс, уверяя, что профессор Макфи — лучший преподаватель факультета философии. Она даже призналась, что сама слегка в него влюблена, но, к сожалению, он был намного моложе ее и женат.
Поначалу Диана честно пыталась записывать за профессором, но вместо конспектов у нее получались какие-то путаные обрывки. В конце концов она бросила это бессмысленное занятие и стала просто слушать.
Лекции он читал вдохновенно. Говорил быстро, иногда заглядывая в желтый блокнот, но никогда не читал по бумажке. И никогда ничего не писал на доске. Странно, но он даже никогда не рассказывал о том, что было объявлено темой лекции, вместо этого предлагая массу подробнейших сведений, связанных с ней, но не напрямую.
Наверное, догадывалась Диана, это и есть основа современного мировоззрения, уходящего корнями в средневековую философию, но она ровным счетом ничего не знала ни о Средних веках, ни о философии, ни о современной культуре — во всяком случае, той культуре, которой были так увлечены другие студенты и сам профессор Макфи, сыпавшие названиями иностранных фильмов и новаторских романов, не говоря уже об именах поэтов-сюрреалистов.