Проданная (СИ)

Но это, блядь, ни разу не отрезвляет.
Наоборот, — я хочу… чтобы царапалась и извивалась, чтобы кусала и орала снова и снова!
Но только теперь уже не так. По-другому. Чтобы от страсти с катушек слетела, чтоб имя выкрикивала мое с пьяными дурманными глазами, совсем одурманенными мной!
Блядь!
Даже струйка дыма, которую выпускаю изо рта получается какой-то нервной, судорожной и рваной.
И виски не стирает вкуса ее губ и кожи с моих.
А запах, что остался на моих пальцах…
Он пробуждает во мне зверя, который способен сейчас, несмотря на собственное слово, наплевав на все пойти в ней, вышибить на хрен дверь и взять ее — грубо, по-звериному, с громким рычанием. Сожрать, подмять под себя и вбиваться до одури, до всполохов перед глазами!
Резко подымаюсь, прохожу до этого платья, что обтягивало ее тело, как вторая кожа, а с учетом телесного цвета и вовсе казалось, что из одежды на ней только бриллиантовое колье. Отшвыриваю ногой в сторону, подальше, чтобы глаза не мозолило и не свернуло мне и без того закипевший мозг.
Снова сажусь за стол, с каким-то диким рычанием.
Присасываюсь к бутылке, вытряхиваю на язык последние капли и раскупориваю новую.
Блядь!
  
Глава 28
 
В сизых клубах дыма передо мной будто оживает прошлое…
Давний день рождения, — тогда мне как раз исполнилось пятнадцать.
Смеющийся отец вместе с Серебряковым.
Только когда они были вдвоем, таким видел всегда строгого, во многом очень жесткого, а иногда и жестокого отца, подавляющего все вокруг своей железной воле, державшего все в стальном кулаке. Все и всех.
Но только не с лучшим другом детства, с которым они начинали, выбираясь из нищеты, из грязи. Начинали оборванцами на каких-то улицах, названия которых давно на хрен стерлись из истории.
Они обнимаются, хлопают друг друга по плечам, неизменно с сигарами в зубах, с бутылкой дорогого виски, который в особенно удачные дни хлещут стаканами. Правда, крайне редко.
Отец называет Серебрякова Левой, а тот его — Михой, почему-то на грузинский манер.
Обычно их посиделки проходят вдвоем, в кабинете отца.
Но в тот день я прохожу мимо, вернувшись ночью со своей бурной вечеринки с друзьями, с которыми праздновал, даже не заглядывая в распахнутую дверь его кабинета, и меня окликают.
— О, а вот и жених наш! Вернулся!
Скривился, дернув головой.
Редко, крайне редко отец был в таком состоянии. И что это вообще за «жених»? Не на отца вообще похоже, а на бабушек из подъезда — да, да, когда-то мы жили не в этом огромном доме, а в самой настоящей высотке, где люди жмутся в коробках стен, как пчелы в улье. Я не забыл. Но уж точно не мог представить, что когда-нибудь снова вернусь туда… Вот они и любили смотреть на меня, где-то пятилетнего, приговаривая, качая головой «какой жених вырос»! Неужели батя стареет? Да ну нет, просто уж слишком сильно пьян. Накидались с Левой по самое не хочу. И то немудрено. Мы с мамой напрасно прождали его с офиса до самого вечера. У него там сделка века какая-то наметилась. Похоже, сделка века таки состоялась.
— Стас! — голос отца начинает звучать сталью, когда я, покачав головой, таки прохожу дальше.
Тоже не кисло погулял и теперь одно желание — завалиться спать. И меньше всего хочется развлекать отца и его гостя. Хоть это и ему несвойственно. Но после «жениха» мне уже кажется, что меня сейчас заставят влезть на стул и прочитать стишок. Ну, или отец захочет похвастаться, как я уже начал разбираться в бизнесе. Что, в сущности, одно и тоже, только с возрастом и стишки разные, да.
— Иди сюда! — и опять эта сталь.
Каким бы расслабленным ни был, а его жесткость и требование полного и абсолютного подчинения, никуда не деваются. Разве что с матерью и с другом его, который точно такой же, как и сам отец.
Молча вхожу, останавливаясь в нескольких шагах от двери.
— Сынок! — отец поднимается, не совсем твердыми шагами направляясь ко мне.
Обнимает, похлопывая по плечам, отстраняет слегка на вытянутых руках и снова хлопает обеими руками.
— С Днем рождения, сынок! Прости, не мог вырваться раньше. У нас с Левой сегодня та-акая сделка выгорела! Да ты садись с нами, чего уж, взрослый уже. Можешь и посидеть с нами. Мы с Левой сегодня решили перестать конкурировать, драться за один и тот же рынок. Капиталы и бизнес решили объединить, как раз после того, как поняли, что рвем зубами каждый к себе одну и ту же сделку. А смысл? Хватит показывать друг другу, кто круче и, кто кого обойдет на крутых виражах, да, Лев? Ведь, если вместе, то это такая сила! Ух! Хрен нас кто пробьет!
— Поздравляю, — пожимаю плечами.
Мне, честно говоря, все это не слишком интересно. Эти их дела.
— Тебя тоже касается, между прочим! Ты ведь кто, Стас? Пра-авильно! Ты-наследник! И рано или поздно моя часть перейдет к тебе!
Снова пожимаю плечами. Еде сдерживаюсь, чтобы глаза не закатить. Наследник… Когда это еще будет вообще! Лет через тридцать? Вот тогда, может, и подумаю. А теперь что об этом рассуждать? Совсем без интереса!
— Мы с Левой не только об этом договорились, Стас! Мы решили породниться! Мой лучший друг свою принцессу Софи в жены тебе отдает! Бизнес объединили, так и семьями тоже соединиться надо! Так что привыкай! Скоро ты наш корабль вперед поведешь.
— Что-о? — я вскидываюсь, вскакивая так, что стул переворачивается.
Наверно, зря так реагирую. Всего лишь разговоры двух выпивших друзей. О том, чтоб породниться. Но меня уже от этого коробит.
— Да-да, — радостно кивает отец. — Считай, облегчили тебе жизнь со всех сторон. Софи пока вырастет, ты и нагуляться успеешь. И невесту тебе уже искать не нужно. Самая лучшая уже твоя!
— Глупая шутка, отец, — цежу сквозь зубы, чувствуя, как бледнею до ощущения инея на лице.
— Почему шутка? — изумляется. — Стас я что, когда-то был похож на шутника, а? Или хоть раз не сдержал или не выполнил своего слова? Мы и договор подписали. А! Смотри, читай. Да что ты тут мне глазами полыхаешь! — уже психует, чеканит каждое слово, выплевывает сквозь зубы, слишком крепко сжимая в руке свой бокал с коньяком. — Такая жена — просто царский подарок! Спасибо мне скажешь, и еще не раз! Когда вырастет — таким сокровищем станет, такой красавицей! Но уже никому не достанется! Твоя уже!
Бля-ядь…
У меня красная пелена со всполохами перед глазами.
Смотрю на их документ, печатями скрепленный, — и накрывает.
Это правда. Это, блядь, — реально правда! Не пьяная шутка и не бессмысленный треп!
Они все решили. Дали друг другу слово. Ударили по рукам.
И по хрен даже на бумажки всяко-разные. У них принято так. Браки заключать. Кровью и деньгами скреплять для надежности. Хрен вырвешься после такого слова. В их кругах теперь традиция такая. Попробуй отступить — тебя и всю семью потом сожрут. Слово у них наивысшая ценность, бля.
Молча вылетаю из отцовского кабинета. Только кулаки сжимаю — до по беления, до боли, до онемения полного.
Влетаю в комнату, с размаху херачу по стене.
Блядь! Да как он посмел вообще, а? Я ему что, кукла какая-то? Солдатик-трансформер? Вертеть, как хочет, думает, мной будет?
А я всегда это ненавидел. С самого детства. Ненавижу, когда за меня решают. Даже мелочь. Даже что мне есть на завтрак и какого цвета туфли обувать. Ненавижу!
Хоть отец и не считался с моим мнением.
С детства меня по офисам и разъездам деловым своим таскал. Чтобы вместо глупостей типа мячи во дворе гонять, я с пеленок в дело вникал, впитывал. Чтоб потом всех обойти мог. Чтоб уже успел перенять все то, чему он шишками своими научился.
А я, блядь, может, бизнеса этого на хрен не хочу!
Мне рок нравится, я кайфую от игры, бля! И бизнес этот его тоску смертную наводит.
Но это я еще готов был стерпеть, как и то, что придется рано или поздно этим заниматься или нанять кого-то.
Но — вот так? Решить, на ком я должен жениться? Жизнь мою на хрен, всю за меня распланировать! Он что, серьезно думает, я подчинюсь?