Экспедиция в один конец

— Увы, не знаю вашей концепции, — отозвался старпом. — Но с удовольствием ознакомился бы с ней — кто ведает, вдруг она придется мне по сердцу? Однако расставим все плошки по полкам… Кто вы для нас? Кормилец и командир. А кто мы завтра без вашей опеки? Он, — вновь кивнул на Владимира, перекати–поле… Я? Старый, бедный моряк… И нет у нас в этом мире опор, и смысл наш — пробавление кормом подножным… Но вот судьба, фатум, сподобила нас оказаться в этом мире кому‑то необходимыми… И этот "кто‑то$1 — вы, господин Ассафар. Другое дело, необходимы мы, вероятно, как одноразовая посуда. Можно сказать и жестче, однако не позволяет самолюбие. Но в любом случае сознавать данный факт огорчительно. Однако верю в вашу дальновидность и мудрость. Не будь у вас таких качеств, не выслушивали бы вы меня — готового хоть куда за вами!.. Разъясните нам, что к чему, вмените обязанности, и убеждайтесь ежеминутно никто не исполнит их с такой ответственностью и задором, как мы! А уж что касается моей персоны и этой посудины, так она — как моя кожа, и кто с ней лучше управится — предъявите для опознания…
— Вы ходатайствуете и за него? — Араб насмешливо ткнул пальцем в Крохина.
— Ручаюсь! — приложил Сенчук руку к сердцу. — Да вы и сами его знаете, нашего Вову — жертву общественных перемен, заблудшую душу…
"Что он несет? — уперев ладонь в потный лоб, думал Крохин. — И что происходит вокруг меня? Бредовый, ирреальный сон…"
— Хотите узнать концепцию моего плана? — Ассафар присел на табурет. Пожалуйста. В американской тюрьме находится наш старший брат, Аль–Каттэр. И мы должны вызволить его.
— То есть шантаж? — реагировал Сенчук.
— Да, если хотите. И насчет взрыва я блефовал. Проверяя ваши реакции.
— А что, если по нас звезданут какой‑нибудь бомбой? — предположил старпом. — Мы полетим отсюда дальше, чем будем видеть!
— Они прекрасно осведомлены о нашем локаторе и знают, что мы успеем нажать кнопку в любом случае.
— Хорошо, — сказал старпом. — Но что в итоге? Вашего дружка быстро освободят, а нам придется долго сидеть?
— Опять не угадали, — возразил Ассафар. — Дружок якобы покончит с собой в тюрьме. А нам дадут уйти. Этакий скандал не предназначен для прессы. Слишком громким и невыгодным для политиков будет резонанс… Тут затронута тьма разных сфер, тем и интересов. Выгоднее договориться и замять дело. Тем более противная сторона знает, что мы — всего лишь подразделение огромного сплоченного целого. И действуем от его имени. За нами — миллионы правоверных. Истинных правоверных.
"А ведь лихо придумано, — ошеломленно размышлял Крохин. — И этот араб отважный парень! Причем — взявший на себя ответственность за грандиозный поступок. Просчитанный, как шахматная партия. Что за чушь я порю? Он обыкновенный исламский экстремист. А я — маленький человечек, испытываю перед ним страх и стараюсь выжить, понравиться, стать угодным… Привычная роль! Почему же я не противлюсь? Почему не скажу ему, что, наверное, не стоит презирать все человечество хотя бы из чувства собственного достоинства? И почему не стыдлив мозг и в глубине сознания бьется мыслишка: а не поведать ли арабу о махинациях Сенчука с автоматами и с силовым агрегатом двигателя, которые приписаны на счет других, нашедших в себе силы осознанно противостоять этой своре? Или я хочу выдать Сенчука арабу, чтобы укрепиться среди кучки амбициозных террористов? Но ведь бьется же такая идейка, бьется… Значит, тоже хочу выжить за счет чужой шкуры, значит, веря в существование бога и воздаяния, все‑таки надеюсь минуть посмертной кары? Значит, боюсь боли и страдания, боюсь быть брошенным в бездну и желаю спастись сейчас, чтобы окончательно пропасть потом? Значит, не верю в это "потом", в котором в общем‑то и весь смысл человеческой жизни и будущего души?"
— В таком случае мне терять нечего, — высказался Сенчук. — И я готов войти в вашу банду.
— Хм… Вы хотите сказать, что разделяете мои взгляды?
— Вот моя рука, господин Ассафар! И хочу надеяться, что вскоре она станет вашей. Левой или правой — решайте сами.
 
— А вы, Владимир?
Крохин, подняв тусклый взгляд на араба, вяло кивнул. И в то же мгновение понял, что именно такая реакция — трусливого, потерявшегося в сумятице мыслей неудачника, никогда не имевшего стержня — наиболее приемлемой и искренней нынешнему распорядителю его судьбы и показалась. Он ощутил это безошибочно и органически и в тот же момент избавился от страха, подленько и облегченно уяснив: пронесло…
— Не скрою, мне нужны верные люди, — сказал Ассафар. — Особенно сейчас, когда на судне появился опасный враг. Но у меня есть основания для сомнений в вашей искренности, господин Сенчук. Вы ловкий человек и умеете убеждать, однако…
— Хотите доказательств? — с насмешкой откликнулся старпом. — Извольте, я приберег их. Ваши недруги заминировали ящик со взрывчаткой. Заряд радиоуправляем.
— К‑как?! — округлились глаза Ассафара.
— Да–да, — горько подтвердил Сенчук. — Но ваш покорный слуга обезвредил эту злую игрушку. И не будь меня, кишки ваших подданных порхали бы под облаками — это истина в первой инстанции.
— А–а…
— А теперь о наших партизанах, — с нажимом поведал старпом. — Они убеждены, что бомба дееспособна, и потому начнут торговаться. Естественно, когда мы их всерьез прижмем… Такие аргументы моей верности вас удовлетворяют?
— И что вы предлагаете? — с надеждой глядя на старпома, спросил араб.
— Значит, так, — деловито сказал Сенчук. — Дайте мне пяток самых расторопных ребят и оружие. Пора поспешить, иначе эти негодяи в трюме могут изрядно подпортить незыблемость нашего консенсуса. Но я принесу вам их глупые головы!
— Хорошо, — сказал Ассафар. — Вы пойдете в трюм с моими людьми. Вы и Владимир. Но оружие доверим вам только тогда, когда проверим вас в деле. Итак, вперед, господин Сенчук!
Старпом с готовностью приподнялся с постели; хлопнув по плечу Крохина, приказал:
— За мной, Вова! — И напористо двинулся на толпившуюся в двери настороженную публику, нехотя отступившую в коридор.
Щелкнул замок.
Бредя в окружении матросских роб, Крохин искоса оглянулся на каюту, где остался автомат. Сенчук, катая желваки по решительно сжатым скулам, плечо в плечо шагал рядом с ним. Что творилось в многомудрой голове старпома, Крохин не знал. Но решительность, с которой тот отстоял его перед арабом, вызывала невольную благодарность и надежду на изворотливый ум покровителя, предавать и разменивать которого было, как открылось ему, попросту невыгодно и опасно: в жизни его, Крохина, араб заинтересован не был, компания террористов сожрала бы его, как попавшего в муравейник жука, и оставалось одно — во всем следовать воле и приказам находчивого бывшего опера, умевшего переломить любую превратность в свою пользу.
Единственное, что не мог понять Владимир, — на чьей же стороне отныне старпом? И вдруг словно услышал его ответ:
— Я всегда на своей стороне, Вова…
  
ПРОЗОРОВ
 
В отличие от многих своих сослуживцев Иван Васильевич Прозоров был боевым офицером военной разведки и, пройдя Афганистан, Чечню и Таджикистан, а также побывав в государствах куда более отдаленных, извечно оказывался волей судьбы и начальства не в тылу в качестве наблюдателя захваченных в плен и беспомощных, как осы без жала, бандитов, а на переднем крае бескомпромиссных схваток, где научился безошибочно определять стороны, по которым наиболее продуктивно летают пули. И потому, оказавшись в достаточно необычной для себя обстановке корабельного трюма, сумел моментально определить наивыгодное расположение огневых позиций с учетом вероятных маневров противника и его численности.
Отсек, заставленный множеством разномастных контейнеров, представился ему наиболее удобным укрытием для внезапной, кинжальной стрельбы по врагу, должному понести уже в течение первых секунд боя непоправимые для успеха первой атаки потери. В случае наката второй волны атакующих отсюда открывался дискретный путь отступления в дальнейшие пространства трюма, подразумевавший уничтожение первых, наиболее активных рядов преследования. По израсходовании боезапаса стратегия и тактика боя исчерпывались, но, как полагал Прозоров, нагромождение трупов создаст если не моральный перевес, то благоприятную атмосферу для торговли с арабом относительно установленной в одном из отсеков мины, хотя условия такого торга он представлял себе покуда смутно, полагаясь на импровизацию по обстоятельствам.