Счастливый дом

Алисия думала, что никогда не простит отчима, но при виде его душевных мук ее сердце оттаяло. По возвращении домой Леон часто писал ей, и она иногда отвечала на письма, а когда вернулась в Англию, он раз в месяц приезжал к ней и приглашал пообедать.
Правда, последнюю встречу она отложила — была слишком занята подготовкой презентации. Жаль, конечно, что не нашла для него времени. Леон теперь казался таким одиноким, так трогательно радовался ее обществу. О беременности Алисии он не знал, и потому не мог коснуться этой темы в разговоре, что в значительной мере способствовало более непринужденному общению…
Норман был высок, более шести футов, и ей пришлось вскинуть подбородок, чтобы видеть его лицо. В нем не читалось ничего, кроме откровенной неприязни. Когда-нибудь он интересовался, что сталось с их ребенком? Да и вообще думал ли о нем? Сообщила ли ему Филлис о том, что у нее случился выкидыш? Или никто даже не счел нужным упомянуть о такой малости?
За все эти годы Норман ни разу не попытался связаться с ней. Просто умыл руки. Списал со счетов — и ее, и ребенка, которого она вынашивала под сердцем.
Алисия на мгновение закрыла глаза, чтобы скрыть боль утраты. А когда вскинула ресницы, то встретила знакомый враждебный взгляд… и решительно вычеркнула из мыслей прошлое. Она не знает этого человека, отказавшегося от нее и их ребенка. И знать не желает!
Перемена, произошедшая в Алисии, потрясла Нормана. Он сознавал, что смотрит на нее словно зачарованный, но поделать с собой ничего не мог.
Пухленькая девочка-подросток превратилась в стройную грациозную женщину, облаченную в модные облегающие джинсы и элегантный в своей простоте кремовый джемпер — наверняка итальянский. Между этой женщиной и той угловатой пятнадцатилетней крепышкой, которую он впервые увидел на свадьбе Леона и Филлис, пролегало расстояние в несколько световых лет.
Тогда, взглянув на нее, одетую в безвкусное платье из голубого атласа, подчеркивавшего все изъяны подростковой фигуры, он первые за свои двадцать три года испытал по-настоящему глубокую нежность, от которой все внутри перевернулось. На коротко остриженных волосах неуклюже топорщился венок из васильков, в руках заметно дрожал букет белых лилий. В огромных глазах — смущение и замешательство, пробудившие в нем желание взять ее под опеку, защитить от ударов судьбы. Тем более что Филлис, величавая в своем шелковом темно-синем платье, насмешливо вскидывала безупречные дуги бровей на каждое неловкое движение или неуместную реплику девочки.
У Филлис не было времени для дочери. Норман это почувствовал с самого начала и позже узнал, почему.
Но застенчивая улыбка Алисии, когда ему все-таки удалось рассмешить ее, буквально ослепила его. Она была такая доверчивая, невинная. При этом глаза девочки ни на секунду не оставляли его лица, цеплялись за него, как за спасительную скалу в бушующем море.
Теперь в Нормане не было ни нежности, ни жалости — во всяком случае, к ней. Она убила всякое сострадание, жившее в его душе. И это столь же верно, как то, что она убила их ребенка. Ему едва не стало плохо, когда Филлис сообщил а ему об аборте.
К тому же, судя по ее виду, Алисия и не нуждается в сострадании. И пусть ее улыбка — если выражение надменности и высокомерия когда-нибудь покинет ее лицо — все такая же лучезарная и чарующая, она оставит его равнодушным.
Алисия первая нарушила молчание:
— Мне нужно открыть гараж.
Норман заметил ключи от машины, покачивающиеся на тонком пальце.
И с волосами она что-то сделала. Теперь длинные, они рассыпались по плечам, мерцая и поблескивая в свете люстры. На вид мягкие, как тонкий дорогой шелк.
Полуприкрыв глаза веками, он шагнул к ней, протягивая руку.
— Я поставлю твой автомобиль в гараж и принесу вещи.
— Нет. — Она инстинктивно зажала ключи в ладони. — Я никому не доверяю свою машину.
Значит, слабое место у нее все-таки есть. Норман пожал плечами. А ему-то что за дело? Он вышел вслед за ней на улицу. При виде машины, стоявшей у закрытого гаража, его брови взметнулись вверх. Не мудрено, что она отказывается подпускать посторонних к своей игрушке!
 
Красивый, мощный, элегантный, ее автомобиль без сомнения, имел то же происхождение, что и стильный джемпер, в котором она перед ним предстала. Либо Алисия получает за работу бешеные деньги, либо у нее богатый любовник.
Скорей всего последнее — судя по тому, как она выглядит, по тому, что он знал о ней и помнил, какая она в постели. Норман отпер гараж и, швырнув ей ключи, коротко проинструктировал:
— Закроешь за собой. Тебе приготовили прежнюю комнату. Ужин через десять минут — миссис Фирс специально задержала.
Отдавая указания, он опять обратил взор на Алисию. Ее волосы восхитительно переливались в лучах фонаря, а глаза — два темных янтарных колодца — словно говорили: «Заносчивая скотина!»
Норман качнул головой и скупо улыбнулся, принимая вызов немигающих золотистых глаз, затем повернулся и зашагал к дому.
Как-нибудь не заблудится. Что бы она ни забыла — нравственные нормы, свои обязательства перед новой жизнью, зародившейся в ней… и, да, перед ним тоже, черт побери! — дорогу в свою прежнюю комнату она вряд ли запамятовала. И вещи свои сама отнесет, не переломится.
Вежливость ему ничего бы не стоила, но теперь он не был готов снизойти даже до этого. Будь она все такая же придавленная, неуверенная в себе, какой Норман ее помнил, возможно, ему удалось бы изобразить некое подобие учтивости. А эта самонадеянная особа с дерзким блеском в глазах ничего от него не дождется.
После похорон, когда он убедится, что она не собирается пренебрегать своими новыми обязанностями, Алисия Робинсон вольна жить, как считает нужным.
Ее прежняя комната… Алисия с отвращением огляделась. Она всегда ненавидела эти нелепые веселенькие обои с розовыми цветочками, которые выбрала для спальни дочери Филлис. Всюду рюшки, оборки, а изящная мебель со светлой обивкой, того и гляди, развалится на части, стоит к ней лишь прикоснуться. Алисия здесь всегда чувствовала себя как слон в посудной лавке, но, запуганная и робкая, не смела возражать, опасаясь вызвать гнев матери, которая и так злилась на дочь уже за одно ее существование.
Будь в Нормане хоть немного чуткости, он попросил бы миссис Фирс постелить ей в одной из комнат для гостей.
Слава богу, что предстоит провести в этой спальне — свидетельнице ее унижения и душевных мук — в худшем случае пару ночей. И еще раз слава богу за то, что она не видит в ящиках и шкафах вещей, которые оставила, в спешке покидая Мэлверн. Должно быть, миссис Фирс убрала их по распоряжению матери.
Алисия швырнула портплед на розовое покрывало с оборками и, остановившись перед зеркалом, провела ладонями по растрепанным волосам.
«Серая мышка» осталась в прошлом. После тяжелой душевной травмы, когда она потеряла все — Нормана, ребенка, мать, право появляться в поместье, — ее волосы отрасли, просто потому что она не давала себе труда подрезать их. А подростковая упитанность исчезла, поскольку она, утратив аппетит, стала есть как птичка.
Еще раз смерив взглядом свое отражение, она решила, что готова к ужину. Норману придется принять ее такой, какая она есть. Филлис всегда заставляла домочадцев переодеваться к столу. Алисия прекрасно помнила, с каким унынием расставалась с повседневными балахонами, скрывавшими многочисленные изъяны ее фигуры, и облачалась в ненавистные рюшки с воланами, которые мать считала наиболее подходящими для юной девушки.
 
Не исключено, что Филлис специально подбирала ужасные вычурные платья, в которых дочь смотрелась чучелом, являя разительный контраст ее собственной элегантной женственности.
Ну и что? Теперь ее это не задевает. Зачем накручивать себя? Филлис в могиле, и прошлое похоронено.
Мэлверн навевает слишком много тревожных воспоминаний, и, если Норман не лжет относительно завещания, она избавится от поместья сразу же, как только вступит в законные права наследницы…