Бестолковая святая

— Вы ничего не хотите мне рассказать?
Тут мне все стало ясно. Черт подери, эта чокнутая — нештатная проповедница или, того хуже, самочинный психоаналитик. Несмотря на слабость, я подскочила на койке:
— Предупреждаю, мадам, я больше не хожу к психоаналитикам. Последнего я посещала восемь лет, заплатила сумму, которой хватило бы на полный гардероб от Шанель, а узнала одно: я плохо сплю по ночам, потому что мой папочка погиб в аварии в два часа ночи.
— Я не копаюсь в чужих мозгах, — фыркнула она и протянула мне руку: — Простите, не представилась: Жермена Крике. Возглавляю «Добровольное общество помощи умирающим» при университетской клинике округа Ванвские Ворота.
«Помощь умирающим». Хорошенькое дело. Помню, как однажды в разговоре мы с Пьером пришли к согласию, что хуже смерти только бодрячки, уверяющие, будто они с радостью провожают людей в мир иной. Когда-то эта тема была очень модной, на разные ток-шоу на телевидение сбегались люди, жаждущие поведать, как можно сделать агонию приятной и пристойной. Мы просто балдели от этих вестников несчастья, излучающих любовь ко всему человечеству. Если есть в этой жизни момент, когда человек имеет право затаиться, так это на смертном одре. В обычном своем состоянии я бы тут же заорала, укусила ее, вцепилась ногтями, лишь бы эта женщина убралась из моей палаты. Но я была явно не в форме и просто сказала:
— Надеюсь, в ближайшие годы я не умру, так что вы зря хлопочете.
— Знаю, — ответила она и весело рассмеялась, — но сейчас в реанимации затишье, и мне нужно скоротать время, вот я и гуляю по коридорам. Вчера, идя с работы, я слышала, как врачи в вашей палате говорили о клинической смерти, и подумала, что вам захочется об этом поговорить. Здесь никто не принимает этого всерьез, а я верю. Ну что, расскажете мне, на кого он похож, наш небесный друг? Так, подумаем… Вы молоды… На Паскаля Обиспо [7]?
Я обомлела.
— Успокойтесь, мадам Орман-Перрен… э-э… а что, если я буду называть вас просто Полин? Не хотите отвечать? Что ж, будем считать это знаком согласия. Знаете, за пятнадцать лет моей работы я проводила в последний путь сотни людей, — продолжила она тем же игривым тоном. — Двадцать из них вернулись к жизни, и все рассказывали одно и то же. Туннель с ярким светом, мужчина или женщина, которых они знали и любили, встречает, успокаивает, рассказывает обо всех дорогих усопших и о том, что их ждет на той стороне…
— У меня все было иначе. Ни туннеля, ни ласковых слов, ни любимых покойничков. Я видела только Карла Лагерфельда, и он задал мне взбучку.
— Угу. — Жермена Крике задумчиво прикусила ноготь. — Понятно. А он вам… что-нибудь предложил? Какой-то договор?
У меня отвисла челюсть.
— Откуда вы знаете?
Она покашляла, разгладила складки на своей юбке-брюках из бутылочно-зеленого твида.
— Мне рассказывали о таком повороте дела, давно, в начале моей работы. Был один человек, который при жизни изрядно напакостил, впрочем, не мне судить, ну да ладно, в общем, там, наверху, это не понравилось. Он, кстати говоря, был автомехаником. Из тех, что обирают клиентов. С ним там познакомились, как с вами, и сказали, чтобы возвращался обратно на землю искупать грехи. Так он последние двадцать лет жизни был добровольным инструктором по вождению в «Ассоциации женщин на грани нервного срыва». А вы кто по профессии?
— Я как раз и занимаюсь обучением нервных женщин. Шучу. Я пишу статьи для «Модели».
— Надо же. Та самая «Модель», что на прошлой неделе поместила на обложку заголовок «Я променяла свекровь на накидку из лисьего меха и правильно сделала»?
— Как приятно, что вы запомнили… Я написала ту статью. Это материал «для продвинутых».
— Очень может быть, но там, наверху, «для продвинутых»… Во всяком случае, это многое объясняет. А что именно от вас потребовали?
— Сделать осмысленными мою жизнь, журнал, семью, чтобы вокруг воссияли красота и добро, в общем, все такое. Он сказал, что пришлет кого-нибудь мне в помощь…
 
— Вот как.
Жермена Крике побледнела и уткнулась в рукоделие. Потом мы обе долго молчали, и я пыталась осмыслить услышанное. Полный абсурд, с какой стороны ни возьми. Я взглянула на коврик Жермены и с изумлением обнаружила, что на нем изображены не лань с олененком, не замок Шамбор и не «Анжелюс» Милле, а… лысая голова. Сначала я приняла ее за голову Зинеддина Зидана, но тут провожатая убрала руку, и я поняла, что Жермена Крике создает портрет Иоанна Павла II. У меня вырвался вопль:
— Жермена, вы что, член секты «Свидетелей Иеговы», адвентистка Седьмого дня или что-то в этом роде? И работаете здесь, чтобы обращать больных в христианство?
Искренне возмутившись, она воскликнула:
— Ничего подобного! Обращение в какую бы то ни было религию запрещено нашей деонтологической хартией! Моя работа — облегчать людям путь к смерти, а не обращать их. Я католичка, и для меня большая радость видеть, как мои подопечные уходят в мир иной по-христиански, но не более того, ни в коем случае. Я никогда бы себе не позволила ничего подобного. — Она с довольным видом погладила свой пучок на затылке. — Самое большее, что я могу предложить, — короткая молитва в последнюю минуту. Я ничего никому не навязываю, все делается очень деликатно.
— Послушайте, я абсолютно ничего не понимаю. Я твердо убеждена, что разговор с Карлом мне не приснился, я помню родинку у него на лице, запах талька, которым он пудрит хвостик, сливовый цвет бархатного дивана, все это слишком конкретно, чтобы быть сном. А верите мне только вы. Но, если вдуматься, Жермена, истории с клинической смертью, указания с того света — все это совершенно иррационально!
— Иррационально? Безусловно. Но иррациональное повсюду вокруг нас, Полин. Вы что, правда думаете, что мир, в котором мы живем, разумен? Вот я, например, никогда не читаю журналы для женщин… («Оно и видно», — язвительно подумала я, глядя на ее синтетический жакет с золотыми пуговицами.) Тем не менее я могу смело утверждать, что масса женщин искренне верят: потрать они триста евро на сумочку от Hermes — и жизнь станет счастливее и радостнее. («Триста евро? Несчастная, да она не была в дорогом магазине со времен первого нефтяного кризиса», — умилилась я про себя.) Это совершенно иррационально, но я никого не осуждаю.
Жермена выдержала паузу и спросила с некоторым колебанием в голосе:
— Вы замужем?
— О да! И очень удачно! У меня прекрасный муж и двое чудесных детей… Хотите посмотреть?
Уже два дня при мысли о Пьере и детях у меня на глаза неизменно наворачивались слезы, и я опустила голову — якобы в поисках сумки. Но Жермена остановила меня, подняв вверх указательный палец с остреньким ноготком:
— Понимаете, я не замужем. И, раз уж мы заговорили об иррациональных вещах, скажу, что считаю совершенно нелепым размягчение мозга у заведомо умных женщин от одного только факта рождения ребенка. Ни одному млекопитающему не пришло бы в голову так умиляться и восхищаться своими репродуктивными функциями.
Я потрясенно взглянула в сиявшее улыбкой лицо Жермены.
— Скажите, Полин, «человек», которого вы встретили в том мире, действительно сказал, что кто-то поможет вам найти смысл жизни?
— Да.
— Я должна кое в чем признаться. Помните рассказ про автомеханика, с которым я встретилась, когда начинала работать? Бог предстал перед ним в виде Алена Проста [8] и тоже пообещал помощь. Представьте себе, первым человеком, которого бедолага увидел, когда очнулся, была я. И мне пришлось трудиться вместе с ним. Боюсь, Полин Орман-Перрен, в ближайшие дни мы будем почти неразлучны.
 
Даже не дав мне времени на ответ, Жермена Крике свернула свое рукоделие и бодрым шагом направилась к выходу. В дверях она остановилась и проронила, не оборачиваясь:
— Напомните мне, как вы получили травму? На вас свалились бутылки с минеральной водой? Неужели это вам ни о чем не говорит? Вам что-нибудь известно о Великом потопе? Во всех монотеистических религиях говорится о том, как Бог затопил водами грешников, чтобы они искупили свои грехи. Обычно на это уходит сорок дней. Здесь все уладилось довольно быстро. А несчастный Моисей сорок лет скитался по пустыне, так что вы легко отделались. И я тоже, если следовать этой логике, — вздохнула она и скрылась за дверью.