Знак темной лошади
— Бангу находится на самой границе освобожденного района.
— Да? — Анри попытался собрать воедино обрывки сведений, почерпнутых из теленовостей. — Здесь идет война, да?
— Шла. Сейчас объявлено перемирие. Но все равно здесь неспокойно.
— Понятно. Выходит, сейчас я увижу твою родину?
— Выходит. — Мать улыбнулась.
Минут через двадцать Жильбер вышел из зарослей вместе с коренастым парнем в майке, шортах, с автоматом через плечо. Такой черной кожи, такого приплюснутого носа и таких толстых губ, как у этого парня, Анри, как ему казалось, еще ни разу не видел. Подойдя ближе, парень улыбнулся:
— Нгала, я рад, что вы приехали.
Привет, Мишель, — мать тронула его за плечо. — Познакомься, это твой двоюродный брат.
— Мишель, — сказал парень.
— Анри.
Они пожали друг другу руки. Несколько секунд после этого Мишель стоял, прислушиваясь; затем, после того как он дал всем троим знак, они вошли в заросли. С минуту они продирались сквозь густой кустарник, затем долго шли среди затененных лианами деревьев. Наконец, выйдя из зарослей, Анри увидел озеро, точнее, цепь озер, соединенных друг с другом протоками. Над водой летали и изредка то но одной, то стаями плавно садились на воду птицы, на том берегу виднелись редко расставленные в камышах и кустарнике домики с конусообразными крышами; посмотрев на воду, Анри вдруг почувствовал, как у него захватывает дух. Может быть, это было самовнушением, но тем не менее он готов был поклясться, что никогда еще не испытывал такого внутреннего подъема. Они спустились к ведущим на тот берег озера подвесным бамбуковым мосткам. Идти но этим мосткам можно было только гуськом; пока они шли друг за другом, лианы, удерживающие бамбук, громко скрипели.
* * *Вечером Анри лежал на сплетенном из сухих ветвей гамаке и разглядывал звезды. Рядом темнел деревенский дом, хозяйка которого, Ндуба, тоже, как объяснила Анри мать, приходилась ему какой-то дальней родственницей. В этом доме, круглом двухэтажном строении на сваях, ему предстояло прожить ближайшие десять дней, после которых они должны будут вернуться в Париж.
Утром его разбудило осторожное покашливание. Открыв глаза, он увидел стоящего над ним Мишеля. За Мишелем, пробиваясь сквозь сплетенную из прутьев стену, прямо ему в глаза светило солнце. То, что он в Африке, в Бангу, и то, что он ночевал в настоящей африканской хижине, Анри сообразил, лишь полежав несколько секунд.
— Лодка уже здесь, — сказал Мишель. — Хочешь, я тебя повезу на остров?
— На остров? — Анри еще не все понимал сквозь сон. — Какой еще остров?
— У нас тут есть остров на краю озера. Там можно купаться, загорать. И никто не будет мешать.
— А который час?
— Пять утра.
Натянув джинсы и майку, Анри вместе с Мишелем спустился вниз. Усадив Анри в лодку, Мишель легко оттолкнулся от берега, вывел ладью на середину озера и заработал веслом. Лодка шла быстро; миновав одну за другой несколько проток, они минут через двадцать спрыгнули на берег крохотного, заросшего кустарником островка.
Первым делом они выкупались, потом разожгли костер, заварили в котелке чай, затем, после роскошного завтрака, устроенного прямо на песке, вдоволь позагорали.
* * *Вечером следующего дня, когда солнце вплотную подошло к краю озера, Анри по пустой улице двинулся к центру деревни. Он знал, что деревенский праздник, длившийся два дня, сегодня вечером заканчивается. Место на центральной площади деревни, с которого сейчас доносился бешеный стук тамтамов, было закрыто толпой. Подойдя ближе, Анри встал возле длинной плетеной хижины, напоминающей ангар. У дальнего конца этой хижины, сейчас тесно окруженного толпой, как он понял, и происходило собственно празднество. Но тут, у другого конца хижины, никого не было.
Наконец дверь, ведущая внутрь, открылась. Из двери выглянула старуха в живописных тряпках; выплеснув что-то наружу, она посмотрела на него довольно дружелюбно. Улыбнулась:
— Добрый вечер, месье.
— Добрый вечер.
— Наверное, вам интересно, что там делается?
— В общем, да. — Он сказал это скорее из вежливости. Особого желания увидеть деревенские танцы у него пока не появилось.
— Ясное дело, сейчас вам туда никак не пройти, да?
— Верно, не пройти.
— Месье, вы можете войти в дом. Прямо в дом.
— Прямо в дом? — Он опять сказал это только из вежливости.
— Да. Постойте немного в комнате, я потом покажу, как пройти на площадку.
Войдя вслед за мгновенно куда-то исчезнувшей старухой в хижину, Анри услышал за плетеной перегородкой возбужденные женские голоса. Всю обстановку комнаты составляли лишь плетеное кресло и стол, на котором стояло большое зеркало и был разложен набор для грима.
Старуха, появившаяся вскоре, сказала кому-то, кто стоял за дверью:
— Ксата, сюда пока нельзя, здесь мужчина.
— Зуфата, ради бога… Какой еще мужчина…
Первое, что почувствовал Анри, увидев вошедшую в комнату девушку, было удивление, что в мире — в любом, в черном, в белом, в красном, в каком угодно — может быть такая красота. Такая ослепительная, спокойная, ясная, простая.
Мельком взглянув на него и как будто задумавшись о чем-то, девушка сказала:
— Зуфата, ты не забыла о моем выходе?
— Сейчас, Ксата, сейчас. — Старуха исчезла.
Прикрыв за ней дверь, Ксата бросила, взглянув на Анри:
— Месье, простите, я вошла неожиданно.
— Что вы, я сам виноват, я сейчас уйду.
Он еще не понимал, что произошло, — так он был потрясен красотой девушки. Придвинув кресло и усевшись перед зеркалом, Ксата сказала с улыбкой:
— А я вас знаю, вы приезжий. Вы сын Нгалы Сиссоло, да?
— Да. — Спохватившись, Анри чуть поклонился. — Меня зовут Анри Дюбуа.
— Меня Ксата Бангу. — Застыв на секунду, Ксата принялась изучать себя в зеркале. — Вы знаете, кто я такая?
— Нет. — Только сейчас он заметил, что на ней широкая цветная накидка, расшитая пестрыми узорами.
— Я ритуальная танцовщица. Вам эго что-нибудь говорит?
— Нет.
Закусив губу и взяв кисточку, Ксата сделала несколько мазков. Вздохнула:
— Ритуальная танцовщица — это девушка, которая дает обет безбрачия. Понимаете?
Ему показалось, что она говорит с ним как с маленьким. Помедлив, он ответил смиренно:
— Понимаю.
— И на которую мужчина может смотреть лишь в момент, когда она танцует.
— Вы хотите сказать, я должен сейчас уйти?
— Вообще-то да… — Ксата продолжала гримироваться. — Но теперь уже поздно. Так что если есть охота — стойте.
— Спасибо.
— Да и сейчас все эти обычаи давно уже не соблюдаются. А мне с вами будет не так скучно.
— Хорошо, я буду стоять.
Довольно долго Ксата, склонившись к зеркалу, раскрашивала лицо так, будто его здесь не было. Вглядываясь в ее лицо, Анри подумал, что ей около пятнадцатишестнадцати, у нее были пухлые, нежные, доверчивобеззащитные и вместе с тем упрямые губы, маленький, с легкой горбинкой нос, матово-коричневые скуластые щеки и огромные глаза, в которых странным образом уживались одновременно испуг и уверенность. Короткими отточенными движениями Ксата подносила к щекам то кисть с ярко-желтой охрой, то белила, то древесный кармин. Движения ее рук были почти незаметны, тем не менее на ее лбу, шее, щеках, подбородке скоро возникли яркие круги и извилистые полосы.
— Вы, наверное, смеетесь над нашей деревней? вдруг спросила она.
— Я? Почему?
— Вы же парижанин…
— Да нет, я совсем не смеюсь. Наоборот, мне здесь очень нравится.
— Да? — Она снова занялась гримом. — Вы знаете, как я буду танцевать?
— Нет.
— У меня последний выход. — Тронув ваткой нос, Ксата отложила ее в сторону. Оценивающе оглядела себя. — Я буду ню. Сброшу накидку и останусь в чем мать родила. Единственное, что на мне будет, — ниточка с бахромой на бедрах. Наверное, в Париже к этому не привыкли, да?