Звезда моря
***До Белфилда стали доходить слухи, что не все так гладко в школе Гуз-Крика. Однажды вечером Уильям пригласил Анну в свой кабинет. Она знала, что теперь ей не удастся увильнуть. Отец был рассержен сильнее, чем она ожидала.
— А как же твои обещания маме, дочь? Ты опозорила меня перед всем графством. Все говорят, что моя дочь скандалит с юными дикарями и даже дерется с ними!
Анна допустила ошибку, слегка улыбнувшись.
— И ты еще смеешь смеяться? Ты применила грубую силу к одному из ребят! О, и не пытайся отрицать это, мисс. На этот раз я не хочу слушать твои оправдания. Сэм Брейлсфорд отвел меня в сторону во время аукциона и жаловался на твое поведение! Что ж, я вынужден обсуждать свою дочь с лучшими людьми графства в самом разгаре ярмарки рабов?!
Неожиданно для себя Анна почувствовала досаду из-за того, что о ней сплетничают в каждой гостиной:
— Мама знает?
— Только то, что может видеть сама — ты не сдержала своего обещания вести себя, как подобает настоящей леди. Она не глупа, девочка, хотя ты и пытаешься одурачить ее. Тебя надо впихивать в юбки и надевать на тебя уздечку, как на строптивого жеребенка. — Он в раздражении смахнул волосы со лба. — Теперь послушай меня внимательно, дочь. По-моему, ты «провалилась». Ты нарушила данное матери обещание; за год ты ничему не научилась, кроме петушиного боя и скандала!
— Па, ничему другому я там и не могла научиться! Мистер Деннис — дурак!
— Но ты сама туда просилась! Ты на ложном пути, Анна! Правда в том, что ты опозорила нашу фамилию. — Он бродил по комнате, неуверенно похлопывая по своему камзолу.
— Они нечестно дерутся, папа. Они дразнят и мучают меня, а когда я бью их, не отвечают мне тем же, а все вместе восстают против меня! — В ее памяти всплыло воспоминание, — они, как Суини, па!
Но этот довод не подействовал на отца. Наоборот, он побледнел от злости. Девочка почувствовала панический холодок. В голове у нее застучало. Голос отца стал низким и угрожающим:
— Как ты смеешь говорить мне о Суини? Закрой рот, дочь, или я тебя ударю. Ты все еще не понимаешь, что натворила. Годы самоутверждения, устройства жизни! Ты все испортила в одно мгновение. Прямо у меня на глазах ты занесла руку над моими владениями! Может, отправить тебя обратно в Англию, чтобы тебя продали, как вольнонаемную служанку, и чтобы ты почувствовала, что разрушаешь своими собственными руками!
Его угроза до слез потрясла Анну. Ее решимость защищаться рухнула перед яростью отца, ей стало стыдно. Она стояла неподвижно — высокая и бледная, только глаза говорили о боли. Они наполнились слезами, и щеки Анны повлажнели. Кормака поразили ее слезы, потому что она редко плакала, даже когда была совсем маленькой. И она была всем для него! Но голос его стал еще тверже:
— Не думай, что разжалобишь меня своим нытьем, девочка. На сей раз это не пройдет. Ты задела меня за живое. Не ожидал! — Он опять взглянул на Анну. Она стояла, как каменная, опустив голову, будто ожидая расправы. Он не мог перенести ее слез. Уильям подошел к ней, осторожно обнял и хрипло проговорил, — ну не реви, как сосунок. Ты оказала мне и маме плохую услугу, а себе — тем более. Я никуда не отправлю тебя. Но с этого момента ты будешь воплощением женственности. Ты сдержишь обещание, данное маме. Больше никаких школ! Мы найдем тебе хорошую гувернантку в Белфилде. Больше никаких разговоров о математике. Ты будешь носить платья и изучать все, что тебе пригодится как женщине и хозяйке.
Анна застыла в его объятиях. Она сразу же почувствовала, что любима и прощена, хотя все еще находится в западне. Она закрыла глаза, слова отца окутывали ее, как теплое покрывало. Может, пришло время становиться взрослой! Девочка чувствовала одиночество. Мысль о том, что ее обсуждает каждая старая ведьма, по всей реке, была невыносима. Возможно, все к лучшему. Но в глубине души она все-таки сомневалась.
***За год Анна превратилась в прекрасную миниатюрную леди, как того желали ее родители. Она сражалась с корсетами, училась пользоваться веером, прикрепляла маленькие черные мушки на лицо, чтобы подчеркнуть цвет глаз или скрыть веснушку, и превратила свой туалетный столик в аптеку.
— Анна, — говорила ее мать, в то время как Фалли стояла рядом в страхе за последствия, — твой веер так же важен для мужчины, как и твои глаза.
Девочка непонимающе моргала.
— Да, девочка. Ты должна знать, как обращаться с веером так же, как делать реверанс. Каждый из твоих вееров, — она разложила на кровати полдюжины вееров, чтобы продемонстрировать их дочери, слушающей ее с большой неохотой, — каждый стиль что-то означает. Ты должна научиться выбирать нужный веер для каждого конкретного случая. Это — веер Мэкленбург, а вот это — свадебный, это — траурный фон, а это — повторно-траурный…
— Что это за повторно-траурный?
— Это когда ты хочешь показать возлюбленному, что он уже не так любим, как раньше.
— О!
— А вот это веер, которым ты делаешь джентльмену знак, что принимаешь его ухаживания. Ты просто должна помахать этим красным кружевным веером у его носа, и он все поймет.
— Но не проще ли сказать ему об этом, ма?
— Но это скомпрометирует тебя, девочка! За тебя должен говорить твой веер.
— Как удобно, — Анна улыбнулась, чтобы скрыть насмешку в своем голосе.
— Да, очень. И, кстати, дочь, я уже говорила тебе, чтобы ты не звала меня «ма», а отца — «па». Это грубо и невежливо. Так называют женщин-негритянок, вскармливающих младенцев своей грудью. Я твоя мать, а папа — отец, и нам хотелось бы слышать только такое обращение, независимо от того, в компании мы или одни.
Мэри продолжала просвещать ее. На кровати были разложены пуховые муфты и палантины; карманные книжечки в сафьяновых переплетах, обрамленные серебром; корсетные крючки; различные пузыречки с гравированными подставочками; расписные табакерки — не для нее, а для того, чтобы она могла предложить их джентльмену; корзина с принадлежностями для шитья. Количество всех этих вещей поражало.
Мэри закрепила корсетный крючок на крае корсажа Анны. Фалли просияла от удовольствия, что ее подопечная так преобразилась в этом наряде. На крючок, который был достаточно большим, чтобы поймать на него карпа, мать повесила маленькую коробочку, небольшой несессер, корзину для рукоделия и несессер побольше. Она положила в коробочку бутылочку душистых солей, зубочистки и шелковый носовой платок. В корзинку для рукоделия — пару маленьких ножниц, наперсток и набор игл.
— И все это я должна тащить, да еще чтобы они болтались на моей груди, как якори?
— Каждая воспитанная леди должна, девочка моя.
— Тогда я не понимаю, как они вообще могут ровно стоять. Карманы гораздо удобнее. Фалли закатила глаза.
— Возможно, — невозмутимо ответила Мэри, — но мы говорим не об удобстве, а о моде. А теперь — предметы туалета.
На столе стояли заморские ароматизированные воды, пудра, румяна, губная помада, живая вода и средство для чистки зубов, вода от загара, миндальный крем для лица и лаванда для устранения запаха пота, который Анна начала чувствовать после бега. Девочка гадала: то ли продолжительная болезнь, то ли потеря ребенка заставили ее мать так ненавидеть свое тело, лишили ее осанки. Какая еще может существовать причина, чтобы женщина была так скована?
— Я оставлю тебя Анна, чтобы ты могла сама все здесь осмотреть. Если возникнут вопросы, Фулборн поможет тебе.
— Хорошо, мама. — Анна наблюдала, как она плавной походкой покидает комнату, шелестя юбками.
Девочка упала на мягкую кровать, корсет врезался ей в живот.
— Фалли, сними с меня эти оковы. Я не могу вздохнуть и уже промокла до костей в этом проклятом панцире.
— К этому придется привыкать, девочка. У тебя скоро начнутся месячные. Твоя талия уже слишком велика для этого корсета.
— Или мой корсет слишком мал для моей талии. Фалли, как дамы гуляют, бегают, даже просто разговаривают при такой пытке?