Замужество и как с ним бороться
Пока я спускалась по ступеням на улицу, меня преследовал запах лилий. У меня закружилась голова, и я постояла немного на свежем воздухе. Вдруг мой телефон, у которого я заблаговременно отключила звук, зажжужал в кармане, словно злобная оса. Я не стала отвечать на звонок и пошла в глубь Холланд-парка. В японском садике нашла скамейку, на которой и устроилась. Мне хотелось немного побыть одной. Чем бы там ни грозили отношения с Иваном моему браку, я все равно считала, что мне нужно снова его увидеть. Я сидела и любовалась спокойной гладью японского пруда, в центре которого величественно возвышался белоснежный камень: хранитель более вдумчивого и одухотворенного образа жизни. Телефон снова завибрировал, и я очнулась. Звонил Иван.
— Давай встретимся, Хло, — сказал он. — Я хочу провести с тобой одну, последнюю ночь. Я так по тебе тоскую.
— Знаю. Я тоже, — призналась я.
Его голос грел мне душу. Мне хотелось просто лежать в его объятиях и слушать его рассказы про Россию. Вот это-то мне и нравилось больше всего — даже больше секса — чувство, что из своего мира я переношусь в совсем другой, жизнь в котором все еще бурлит и вибрирует всем богатством возможностей.
Сворачивая на нашу улицу, я из окна машины увидела бегущую куда-то Мадж. Она смеялась и разговаривала сама с собой. Может, безумие стало для нее убежищем, единственным способом спастись от невыносимой тоски реальной жизни? «Наверное, — подумала я, — есть вещи, от которых оправиться просто нельзя: от смерти любви — легко, от смерти ребенка — никогда».
Дома, к моей огромной радости, никого не оказалось, так что за двадцать минут я быстренько приняла душ, переоделась, навела марафет и вышла из дома, чтобы встретиться с Иваном в пригородном отеле. В процессе приготовлений мне позвонила Рути и, узнав о моих планах, выразила свое неодобрение. Однако затем сменила гнев на милость и даже согласилась взять к себе на ночь Лео и Китти.
— Это ведь типично, — вздохнула она. — Последний штрих, последняя прощальная встреча с предметом своей любви. Только следи, чтобы не было передоза.
Грегу я оставила сообщение на автоответчике — пробурчала что-то невнятное про то, что решила все-таки остаться на приеме у Джины и что вернусь только утром, так как свадьбу справляют за городом.
Поездом я добралась до места нашей встречи — гостиницы в Оксфордшире, награжденной мишленовской звездой [29]. Иван уже ждал меня в спальне, судя по всему специально отделанной под вкусы скрывающихся любовников. Обнаженный, он лежал на огромной кровати с пологом. Раздеваясь, я повернулась к нему спиной. Мы давно не виделись и отвыкли друг от друга, так что я немного стеснялась. Быстро скользнув под одеяло, я оказалась в его объятиях. Я прижалась к нему всем телом, как кошка, которой хочется ласки; было до того приятно чувствовать его рядом, что я чуть не замурлыкала.
— Я так по тебе скучал, — прошептал он после того, как мы занялись любовью.
— И я, — ответила я. Но, по правде говоря, после секса я чувствовала себя какой-то опустошенной; в мечтах все рисовалось намного темпераментнее и радостнее. Мне хотелось поговорить с Иваном, чтобы снова сблизиться.
— Расскажи мне что-нибудь о своей жизни в России, — попросила я, но по его дыханию поняла, что он уже спит.
Я встала, подошла к окну и выглянула на улицу. Было очень темно и тихо, совсем не так, как ночью в городе; я даже слышала, как дышит во сне Иван. Вдали раздался несчастный лай одинокой лисы, зовущей супруга. Я вернулась в постель и включила телефон. Он тут же зазвонил. Это был Грег, и первые же его слова прозвучали для меня громом, которого я всегда так боялась.
— Хло, у меня плохие новости, — произнес он.
— Что случилось? Дети? Что с ними? Что произошло? — перепугалась я.
— Твой папа; у него был сердечный приступ. Сейчас все в порядке, он в больнице. Состояние стабильное, — объяснил Грег.
— О господи, — выдохнула я. — А меня нет…
Вот оно, мое наказание, моя расплата за грехи. За мужчину, лежащего в постели позади меня, я расплачиваюсь отцом, заболевшим в мое отсутствие. Я пообещала Грегу, что приеду, как только смогу, и тут же разбудила Ивана.
— Да все с ним будет в порядке, — сонно пробормотал он.
По мне прокатилась волна ужаса. Начавшись где-то в животе, она прошла через все тело, просочилась до самых кончиков пальцев. Еще с детства для меня не было кошмара страшнее, чем смерть отца. Мне хотелось вскочить, бежать к нему, оказаться дома, увидеть детей и мужа. Что вообще я делаю в этом отеле, с каким-то чужим мужчиной?
— Мне надо домой, — твердо сказала я.
— Уже поздно, — мягко произнес Иван. — Завтра с утра сразу же поедем обратно; Грег ведь сказал, что состояние стабильное. Давай проведем эту ночь вместе. Ты мне обещала, — сказал он и, взяв меня за руку, попытался увлечь обратно в постель.
— Не могу, — затрясла головой я. — Мне надо ехать, надо увидеться с папой; я ему нужна!
Мягкое тепло постели было полной противоположностью темному и холодному водовороту страха, в который меня затягивало все сильнее.
— Но мне ты тоже нужна, Хло. — Иван тяжело вздохнул — капризный ребенок, у которого отняли игрушку. Обычная жизнь плохо сочетается с любовными романами на стороне.
— Прости, милый, — взяла я его за руку. — Ты ведь все понимаешь, верно?
Иван с видимым усилием натянуто улыбнулся.
— Конечно. Ну, последний поезд все равно уже ушел. Я тебя отвезу, — решил он.
Пока мы ехали, я кое-что вспомнила: сегодня, занимаясь сексом с Иваном, я думала о муже.
Глава двадцать вторая
Когда я приехала в больницу, была уже ночь. У входа курили больные, которых не остановила ни холодная погода на улице, ни волочащиеся за ними капельницы. Они цеплялись за жизнь, сами же ее и разрушая, и крепко сжимали в пальцах сигарету, пока она не превращалась в длинный горячий столбик пепла. Можно было подумать, что они не приближают собственную кончину, а надеются вытянуть из сигарет еще одну жизнь. Интересно, до какой стадии должна дойти болезнь, чтобы страх смерти победил привычку? Я смотрела на мужчину с ампутированной ногой — он зажигал новую сигарету от окурка старой. Выглядел он как типичный курильщик — худющий, с землистым лицом, он буквально стоял одной ногой в могиле. Поймав мой взгляд, он пожал плечами, словно говоря: «Ну что я могу поделать?»
Холл больницы освещали тусклые лампы; за стойкой тихо разговаривала по телефону медсестра, чьи груди, казалось, вот-вот выпрыгнут из тугой форменной рубашки. Я бы сказала, она больше походила на актрису из сериала про врачей, чем на настоящего профессионального медика. Странная штука; даже волнуясь, я не перестаю подмечать совершенно ненужные мне детали; мои переживания лишь подчеркивают их полную абсурдность.
— Вы не подскажете, где лежит Берти Живаго? — спросила я.
— Часы посещения уже закончились, — ответила медсестра, демонстративно опустив глаза на часики, приколотые к пышному бюсту.
— Я его дочь, — объяснила я.
Она окинула меня пытливым взглядом, словно искала в моем облике подтверждение этим словам.
— Вам что, свидетельство о рождении показать? — взорвалась я, от страха позабыв о правилах приличия.
— Койка двенадцать, — пробурчала медсестра, уткнувшись в бумаги и сделав вид, что не слышала. — Только ненадолго.
В каждой палате лежало по четыре пациента, большинство тихо спали. Я заглянула в первую палату, и тут же кто-то громко и хрипло раскашлялся. Запах больницы смешивался с раздражающе сладким ароматом цветов и фруктов, и от этой смеси почему-то тянуло отчаянием и горем, частыми спутниками болезней. У меня закружилась голова. Рядом с папиной кроватью дремала в кресле Хельга, ее грудь мерно вздымалась и опускалась в такт с папиной. Отец показался мне совсем маленьким и хрупким. Его кожа на фоне белоснежных больничных простыней выглядела серой. Я подошла, чтобы взять его за руку, но она была опутана проводами, через которые к нему в кровь поступали лекарства. На груди у него были прилеплены датчики, от которых на монитор поступала информация о работе сердца.