Три секунды

Которое я не показал тебе ночью.
Которое я покажу тебе, потому что не собираюсь брать на себя чужую вину.
— Мы же не просто так будем болтать, мы будем работать. Вестманнагатан, семьдесят девять. Дело, которое вы только что закрыли.
— Тогда приходите, пожалуйста, в прокуратуру завтра в дневное время.
— Вы снова откроете это дело. Потому что я знаю, что случилось на самом деле. Но мне нужна ваша помощь, Огестам. Завтра утром будет уже поздно. Завтра служба безопасности правительственной канцелярии сообразит, что кое-чего не хватает, и передаст эту информацию дальше. И плохие люди успеют исправить свои версии, уничтожить доказательства, еще раз изменить реальность. — Гренс долго откашливался в трубку, словно не знал, как продолжать. — И я хочу попросить прощения. За те слова. Я, кажется, был… а, да вы понимаете.
— Ничего я не понимаю.
— Огестам! Черт!
— Что?
— Ну, я был… наверное, я выразился немного… неуклюже… да, излишне жестко.
Ларс Огестам спустился по лестнице с седьмого этажа здания на Кунгсбрун. Приятный вечер, теплый, хотелось тепла, как всегда после восьми месяцев пронизывающего ветра и время от времени снега. Он обернулся, посмотрел на темные окна прокуратуры. Два поздних разговора оказались длиннее, чем он думал. Огестам позвонил домой, объяснил, что задержится, и несколько раз пообещал, что ляжет спать, только когда помоет стаканы, которые остались с ночи и пахли алкоголем. Потом был телефонный разговор со Свеном Сундквистом, Огестам поймал его в каком-то месте, оказавшемся аэропортом. Огестам искал недостающую информацию по той части расследования, которая касалась Польши, а Свен побывал на взорванной амфетаминовой фабрике.
— Домой?
— Да.
— Вы поедете домой к Гренсу?
Свен Сундквист долго сидел молча, не имея сил положить трубку. Деловой разговор уже закончился, Огестам терял терпение, он торопился.
— Да. Я поеду домой к Гренсу.
— Вы уж простите меня, Огестам, но я не совсем понимаю. Я знаю Эверта, я его ближайший сотрудник скоро четырнадцать лет как. Но он никогда, никогда, никогда в жизни, Огестам, не приглашал меня к себе домой. Это… не знаю… такое личное, его странная… защита. Пять лет назад, и это было в первый и последний раз, я против его желания вломился к нему домой после кошмара в морге Сёдермальмской больницы. Но вы говорите, что он вас пригласил? Вы в этом уверены?
Ларс Огестам медленно шел по городу. На улицах было полно народу, несмотря на время — воскресенье, вечер, начало десятого. Жажда тепла длиной в целую зиму, компания… всегда трудно отправиться домой, когда жизнь только-только началась снова.
Он тогда не понял, что поводом для их поздней встречи может стать еще что-то, кроме расследования. Ночью на кухне в Окесхуве, конечно, ощущалась какая-то перемена, виски и триста две распечатки секретных донесений напоминали о том, что между пожилым комиссаром и молодым прокурором возникло понимание. Но Гренс быстро убил это чувство, обидев Огестама так, как умел только он. И если Свен прав и то, что Гренс пригласил его к себе домой, действительно почти невероятно, это приглашение может оказаться знаком перемен. Может быть, они с Гренсом и правда уже учатся выносить друг друга.
Огестам снова посмотрел на людей. Те, в легких куртках и шарфах, пили пиво в уличных кафе, они смеялись и болтали, как смеются и болтают люди, симпатичные друг другу.
Он вздохнул.
Нет никакой перемены, и никогда не будет.
У Гренса какие-то свои мотивы, Огестам был в этом уверен, свои собственные причины для встречи, и он не собирался делиться ими с молодым прокурором, которого решил ненавидеть.
— Гренс.
Поток транспорта на Свеавэген еще не начал редеть, и Огестаму пришлось напрячь слух, чтобы услышать голос в домофоне.
— Это Огестам, вы хотели…
— Открываю. Четвертый этаж.
Толстый красноватый ковер на полу, стены — как будто мраморные, свет яркий, но не навязчивый. Если бы Огестам жил в городе, в многоквартирном доме, он хотел бы, чтобы там был такой подъезд.
 
Огестам решил обойтись без лифта; широкая лестница, на темной двери — «Э. и А. Гренс» на почтовом ящике.
— Входите.
Крупный, с жидкими волосами комиссар открыл. Он так и не переоделся. Серый пиджак, темно-серые брюки.
Огестам с изумлением осмотрелся: прихожая была бескрайней.
— Большая она у вас.
— В последние годы я здесь не особенно живу. Но дорогу пока еще нахожу.
Эверт Гренс улыбнулся. Как странно. Раньше Огестам никогда не видел у него такого лица. Тяжелое лицо Гренса обычно бывало напряженным, неотступно следило за человеком, к которому было повернуто. Улыбка сделала лицо другим, и Огестам растерялся.
Прокурор прошел через длинную прихожую, по каждой стороне которой были комнаты, он насчитал не меньше шести. Пустые, как бы неподвижные комнаты. Именно так Свен описывал их: комнаты, которые не хотят просыпаться.
Такая же большая, такая же неподвижная кухня.
Прокурор проследовал за Гренсом через кухню в небольшую столовую: старый раскладной стол, шесть стульев.
— Вы один здесь живете?
— Садитесь.
Стопка синих папок и большой блокнот посредине, рядом — два еще влажных стакана, между ними бутылка «Сиграма».
Он подготовился.
— По капельке? Или вы за рулем?
Расстарался. Даже виски того же сорта.
— Здесь? В вашей компании? Не решаюсь. Вдруг у вас в бардачке стопка пыльных квитанций, штраф за парковку.
Гренс вспомнил холодный зимний вечер полтора года назад. Он тогда ползал на коленях, прямо брючной стрелкой в мокром свежевыпавшем снеге, измеряя расстояние между машиной и Васагатан.
Машиной Огестама.
Он снова улыбнулся, улыбка почти стала неприятной.
— Насколько я помню, штраф тогда аннулировали. Сам прокурор и аннулировал.
Комиссар тогда оштрафовал Огестама из-за восьми сантиметров, которые сделали парковку неправильной, со злости, что прокурор осложнил следователям поиски пропавшей шестнадцати летней девочки, загнав их в тоннели под Стокгольмом.
— Можете наливать. Полстакана.
Оба выпили. Гренс достал из папки какую-то бумагу и положил ее перед Огестамом.
— У вас есть триста два секретных донесения. О том, что случилось на самом деле, чего мы, следователи, не знали и не могли представить, когда писали свои рапорты.
Ларс Огестам кивнул:
— Отделение в Аспсосской тюрьме. Для полицейских. Когда я заставлю всех полицейских врунов отвечать.
— Это были донесения за прошлый год. А вот эта распечатка — совсем свежая.
 
М вытаскивает пистолет
 
(польского производства, 9 мм, «радом»)
 
из заплечной кобуры.
 
М снимает его с предохранителя и приставляет
 
к голове покупателя.
 
— Донесение, представленное, как и все прочие, начальнику уголовной полиции лена.
 
П приказывает М успокоиться.
 
М опускает оружие, делает шаг
 
назад, ставит пистолет на предохранитель.
 
Огестам собрался было ответить, но Гренс перебил его:
— Я провозился с убийством на Вестманнагатан… думаю… половину своего рабочего времени с того дня, как поступил тот звонок. Свен Сундквист и Мариана Херманссон — столько же. Нильс Кранц и трое его коллег неделю искали улики, с лупами и лентой для снятия отпечатков; Эррфорс примерно столько же изучал труп гражданина Дании. Сколько-то полицейских охраняли место преступления, допрашивали жильцов дома, искали окровавленные рубашки в мусорных контейнерах в течение — если не придираться — двадцати дней. — Он посмотрел на прокурора. — А вы? Сколько времени вы потратили на это дело?
Огестам пожал плечами:
— Трудно сказать… с неделю.
 
Внезапно покупатель кричит:
 
«Я из полиции, черт возьми,
 
уберите его».
 
М делает еще шаг вперед
 
и снова поднимает пистолет.