Три секунды

Передняя дверь открылась.
Хоффманн глянул на часы. Ровно десять минут.
Эрик обычно ждал этажом выше сектора «В», откуда, если нагнуться, можно было увидеть каждый автомобиль и каждого подошедшего слишком близко человека. Забравшись в салон, Эрик не оглянулся; он молча запустил мотор, прогнал микроавтобус по недлинному отрезку между Хамнгатан и Мюнтторгет и въехал через узкие ворота в каменный дворик, к зданиям, где располагались рабочие кабинеты членов риксдага. Оба вышли из микроавтобуса, и им навстречу тут же двинулся охранник; он попросил следовать за ним — вниз по двум лестницам, по подземному коридору под зданием риксдага; коридор вел в Русенбад: пара минут прогулки между двумя центрами политической власти Швеции и единственный способ попасть в правительственную канцелярию без риска быть замеченными.
Он потрогал дверь, всего в нескольких метрах от будки охранника у главного входа в Русенбад, подергал дверную ручку, пока не убедился, что дверь заперта.
Ручка почти не поворачивалась.
Раковина возвышалась над бачком унитаза, белые кафельные стены надвинулись и давят.
Тонкий продолговатый диктофон, футляр от сигары и купленный в аптеке тюбик лежали в кармане брюк. Он нажал кнопку на передней панели, мигнул зеленый огонек — батарейка заряжена. Поднес диктофон к губам и прошептал: «Правительственная канцелярия, вторник, десятое мая», аккуратно, чтобы нечаянно не выключить, ввинтил диктофон в сигарный футляр, а футляр тут же смазал до блеска лубрикантом.
Бумажные полотенца — на дно унитаза. Проводок микрофона — наружу через дырочку в футляре.
Он проделывал это уже много раз — будь то пятьдесят граммов амфетамина или цифровой диктофон, в тюрьме или в правительственной канцелярии… Единственный способ пронести то, что не должны обнаружить.
Расстегнул брюки, сел, сигарный футляр зажат между большим и средним пальцами; нагнулся вперед, медленно приставил футляр к анусу и короткими толчками ввел его в прямую кишку на несколько сантиметров; футляр выскользнул и упал на подстеленные полотенца.
Новая попытка.
Снова надавил, короткие толчки, футляр исчез сантиметр за сантиметром.
Проводка микрофона хватит, чтобы протянуть его из ануса через пах и зафиксировать скотчем на животе.
Охранник в серо-красной форме за стеклянным окошечком оказался пожилым мужчиной с почти седыми волосами и застенчивой улыбкой. Пит смотрел на него дольше, чем нужно, и, поняв это, отвел глаза.
Охранник был похож на его отца. Отец сейчас выглядел бы так же.
— Ваш коллега уже в здании.
— Туалет. Пришлось зайти.
— Да, бывает. К заместителю министра юстиции, правильно?
Хоффманн кивнул и написал свою фамилию в журнале, где отмечались посетители, сразу после Эрика Вильсона; седой тем временем изучал его удостоверение.
— Хоффманн. Немецкая фамилия?
— Я родом из Кенигсберга. Калининград. Но это было давно. Родители оттуда.
— И на каком языке вы говорите? По-русски?
— Если ты родился в Швеции, то и говоришь по-шведски. — Он улыбнулся охраннику, который на миг превратился в его отца. — И еще довольно прилично по-польски.
Он определил, где находится видеокамера, еще когда они вышли из машины, — под самой крышей стеклянной будки. Проходя мимо, Пит на секунду задержался перед объективом: его посещение было зарегистрировано еще раз.
За семь минут они, следуя за третьим охранником, поднялись с первого этажа на третий. Все произошло так неожиданно. Он не приготовился. Страх. Пит стоял в лифте, а страх наполнял его, сбивал с ног. Пита била дрожь. Никогда еще он не испытывал такого страха — страха, который сначала перешел в панику, а потом сменился жутким ощущением — он, Пит, больше не сможет дышать, задохнется и умрет.
Пит боялся человека, который лежал на полу с тремя большими дырами в голове, и своего прорыва в Варшаве, и ночей в тесной камере, и смертного приговора, который в тюрьме станет безусловным, и холодного тона Софьи, и горячих от лихорадки детей, и того, что больше не знает, совсем не знает, — где правда, а где ложь.
 
Он сел на коврик на полу лифта и не смотрел в глаза охраннику, пока не унялась дрожь в ногах; только после этого он осмелился медленно подойти к двери, открывшейся в красивый коридор.
Еще раз.
Пит стоял неподвижно в паре метров от двери и, как всегда, избавлялся от лишнего. Долой все мысли, все чувства, он выдавил их, прогнал пинками, а потом надел доспехи, отвратительную толстую шкуру, чертову защиту. Ему это хорошо удавалось — не позволять себе чувствовать. Еще раз, еще один проклятый раз.
Он постучал по дверному косяку и стал ждать; наконец по полу зашаркали шаги. Полицейский в гражданском. Он не узнал Пита — они встречались раза два, не больше. Начальник Эрика, некто Йоранссон.
— У вас имеется что-нибудь, что нельзя проносить в здание?
Хоффманн достал из внутренних карманов и карманов брюк два мобильных телефона, стилет, складные ножницы и сложил все это в пустую стеклянную фруктовую вазу на столе напротив двери.
— Вам не трудно вытянуть перед собой руки и немного расставить ноги?
Хоффманн кивнул и встал спиной к полицейскому — длинному, худому, угодливо улыбающемуся.
— Приношу свои извинения, но вы понимаете — это наша обязанность.
Длинные тонкие пальцы на его одежде, на шее, спине, груди. Нажимая на поясницу и живот, они дважды задели проводок микрофона, ничего не почувствовав. Микрофон скользнул вниз сантиметров на десять, а то и больше; Хоффманн не дышал, пока не убедился, что микрофон застрял где-то на середине бедра и падать дальше вроде бы не собирается.
Большие окна с широкими белыми подоконниками, вид на зеркально-светлую воду — Норрстрём и залив Риддарфьерден. Запах кофе и моющего средства; стол для совещаний, шесть стульев. Он пришел последним — два стула остались незанятыми, он направился к одному из них. Сидящие за столом молча смотрели на него. Он прошел за их спинами, изловчился и провел рукой по брюкам — микрофон сидел крепко, но был направлен не в ту сторону; он поправил провод, пока выдвигал стул и усаживался.
Он узнал всех четверых, хотя до этого встречался только с двумя — Йоранссоном и Эриком.
Рядом с ним сидела заместитель министра юстиции; она указала на какой-то документ, лежащий перед ней, поднялась, протянула Хоффманну руку.
— Наш вопрос… я прочитала. Полагаю… полагаю, речь идет о… женщине?
У замминистра было крепкое пожатие, как и у тех других. Те тоже крепко пожимали руку. Чтобы продемонстрировать власть.
— Паула. — Пит Хоффманн не выпускал ее руку. — Это меня так зовут. Как там написано.
Странное молчание затягивалось; Пит ждал, что кто-нибудь заговорит, а сам пока заглянул в документ, о котором упомянула хозяйка кабинета.
Так излагать мог только Эрик.
Вестманнагатан, семьдесят девять. Секретное донесение.
Экземпляр донесения лежал перед каждым из собравшихся. Все они уже были подключены к развитию событий.
— Мы с Паулой в первый раз встречаемся вот так. — Говоря, Вильсон внимательно вглядывался в лица сидящих. — В присутствии других людей. В помещении, выбранном не мной и не Паулой. В месте, которое не мы контролируем.
Он взял в руки донесение, подробное описание убийства, соучастником которого оказался один из тех, кто сидел сейчас за столом в кабинете правительственной канцелярии.
— Единственная в своем роде встреча. И я надеюсь, что мы выйдем отсюда с единственным в своем роде решением.
Когда Сундквист, постучав, вошел в кабинет Гренса, комиссар лежал в кабинете на полу Свен ничего не сказал, ни о чем не спросил — просто уселся на диван и стал ждать. Как обычно.
— Здесь, знаешь, лучше.
— Здесь?
— На полу. Диван… на диване стало как-то слишком мягко.
Гренс вторую ночь спал на полу. Негнущаяся нога больше не болела, и он почти привык к звукам машин, газовавших на протяжении всего крутого участка Хантверкаргатан.