Аллигат (СИ)

Ольга читала дальше.
«Наспех собравшись и оставив детвору на попечение разволновавшейся Хельги, я выехала в палатинат. Давненько я там не была.
Стража пропустила меня без лишних вопросов — супругу пфальцграфа его величества знали все. Невысокое крыльцо чёрного входа всё так же было увито плющом, а пустынный коридор, темнеющий боковыми проходами, встретил безмолвием. Я знала здесь каждый поворот и могла с закрытыми глазами найти нужную дверь.
Я спешила и сходила с ума от волнения, не зная, с чем или кем могу столкнуться. Была готова на всё — вплоть до заговора, — сжимая кинжал, скрытый складками платья. То, что Генрих позвал меня в такое время, наводило на определённые мысли. Их я тоже гнала прочь. Герард, долгие годы остающийся фаворитом короля, не мог в одночасье разочаровать своего монарха.
Пройдя через пустынную галерею и свернув к маленькой двери в нише, я вошла в комнату отдыха короля. Звучала ненавязчивая тихая музыка, отблеск свечей путался в золотой утвари, пахло цветами и сладким вином. Аромат выпечки напомнил мне, что я так и не поужинала.
Не ожидала, что увижу так много придворных в столь поздний час. Генрих редко собирал доверенных лиц на дружеские посиделки, и мы с Герардом всегда входили в их число.
На меня никто не обратил внимания. В дверь, в которую я только что вошла, вышла парочка. Мужчина, скользнув по мне взглядом, склонился к женщине и невнятно пробубнил ей что-то на ушко. Она, закрывшись веером, тихо рассмеялась. Я их узнала — лживый льстец и жуткая сплетница.
Король сидел за столом и играл с Отто фон Бухгольцем в шахматы, а мой муж…
Я помню то чувство, с каким волнением высматривала его среди сотни придворных. Не найдя, повторно и уже медленно сканировала помещение, а когда увидела, вздох облегчения затерялся в моих лёгких.
Он сидел в самом дальнем углу зала, а рядом с ним, положив руку на его предплечье, сидела… Ангелика фон Вайсбах».
В библиотеку вошла Мадди:
— Миледи, вот, как вы велели, — и поставила на столик у камина поднос.
Сверкнуло серебро бульотки, из носика которой поднималась тонкая струйка пара. Запахло бисквитом с малиновым джемом и взбитыми сливками.
— Спасибо, Мадди. Можешь идти.
— Сканировала помещение, — рвано выдохнула Ольга, глядя на бисквит. Чашка ударилась о блюдце едва не выпав из рук.
«Виконтесса» поняла, что боится. Появилось предчувствие, что вот-вот она прочитает что-то такое, что перевернёт её представление о… чём? Что не только душа может переселиться в чужое тело, но и тело может, поправ все законы физики, переместиться из одного мира в другой. Невероятно! И оттого страшно.
Потому что непонятно.
Потому что необъяснимо.
Потому что не укладывается в голове.
Потому что, закрывая одну дверь, Бог открывает другую.
Ольга не была набожной, но то, что с ней произошло, она могла объяснить только загадочным вмешательством провидения.
«Первым моим желанием было броситься к Герарду, но, убедившись, что он жив, я подошла к королю.
Генрих, оставив игру, встал мне навстречу и его первые слова удивили меня. Я поняла, что он не ожидал меня увидеть, но искренне обрадовался и предложил разыграть с ним шахматную партию после игры с Отто. Я под каким-то предлогом вежливо отказалась и пошла к мужу.
Ангелика увидела меня первой. Она тотчас отклонилась от Герарда и убрала руку с его руки. Муж если и был удивлён, то вида не показал. Я же, натянуто улыбаясь, завела с герцогиней светскую беседу, незаметно осматриваясь и гадая, кому понадобилось вызвать меня сюда. Зачем — было уж слишком очевидно.
Я не видела Ангелику года четыре и знала, что она несколько месяцев назад вернулась в Алем из Сицилии с маленьким сыном, которого родила от престарелого супруга ещё перед отъездом отсюда, и была очень счастлива. Поговаривали, что синеглазый беленький мальчик не походил на черноволосого и смуглокожего островного сицилийского маркграфа, очень ревнивого и воинственного. Герцогиня же похорошела. Роды и средиземноморский климат пошли ей на пользу.
Я вдруг почувствовала себя неуверенно. Мне показалось, что я по сравнению с ней выгляжу ужасно.
Выяснив, что среди придворных её мужа нет, я едва сдержала себя, чтобы не продолжить с ней беседу и выспросить подробности. Вместо этого я попросила Герарда проводить меня к выходу. Всё это время он молчал и не спускал с меня тяжёлого взгляда.
Стоило нам выйти в коридор, как он затянул меня в первый попавшийся тёмный боковой проход и, прижав к стене, стал выяснять причину моего появления. Мне же не хватало воздуха. Как оказалось, он сказал Генриху, что я больна и поэтому не смогла прийти. А я заявилась — так некстати! — с румянцем во всю щёку и горящим взором.
Он обвинил меня в слежке за ним, не дав вставить и слова. Я успела сказать лишь о гонце. Герард меня не слышал — он был взбешён. Позже он убедится, что действительно был гонец и попытается выяснить его имя. Но это будет потом, а тогда я замолчала, сдерживая его напор. Я боялась… Боялась, что он изменил мне. Изменил давно и изменяет сейчас. Предположила, что сын у Ангелики может быть от него. Мне вдруг захотелось увидеть этого мальчика и убедиться во всём самой, и я знала, что никогда этого не сделаю.
Я всё понимала: кто-то специально подстроил мой приход, и от этого было больнее вдвойне. Если бы я смогла понять, чего хотят интриганы — убрать с дороги Герарда или меня — мне стало бы легче. Мы бы нашли решение проблемы.
Муж, видя, что я молчу и не сопротивляюсь, успокоился. Он не остался у короля и крепко держал меня под локоть, будто я собиралась сбежать. Всю дорогу до дома мы молчали, и меня душили слёзы. Я, как дура, бросилась в палатинат, чтобы, если потребуется, умереть рядом с ним, а что получила взамен?
Он солгал королю. Почему?
Я никогда не думала, что мне будет так невыносимо больно.
Я уже успела забыть, что такое недоверие и недомолвки. Меня распирало от желания вывалить на него все свои сомнения и открыто обвинить в измене, пусть ничем не подкреплённой. Хотелось его уязвить, сделать больно, как сейчас было больно мне.
Когда мы поднимались на крыльцо, я спросила его, зачем он солгал Генриху. Он промолчал.
Впервые за много лет мы спали отдельно, а рано утром он пришёл ко мне и сказал: «Таша, ты никуда не уедешь». Убедившись, что я его слышу, он ушёл, оставив меня со моими сомнениями.
Как хорошо он меня знает! Я всю ночь не спала. Я хотела забрать детей и уехать к сестре. Оттуда поехать в Бригах и спуститься в этот чёртов подвал. Постоять у решётки и вернуть утраченное равновесие.
Только там я понимала, где моё истинное место. Там, где дети. Их я не могла забрать с собой, а жизни без них не представляла. Они намертво приковали меня к этому времени. Да и свой выбор я сделала давно. Если бы в моей жизни не стало Герарда, я бы смогла это пережить. Тяжело, болезненно, но пережила бы, смирилась. А вот без детей…
Так уже было, когда ушёл Шамси.
Я помню, как стояла у решётки, зарёванная и опустошённая, бессмысленно глядя на ступеньки, обнажающиеся от чёрной воды, быстро уходящей в никуда. Я видела мокрую крысу, прыгающую по этим ступенькам с большой рыбиной в пасти, и её вид впервые не вызвал во мне брезгливости.
Уход эксиленца стал для меня неожиданным минутным прозрением, когда мне показалось, что я выбрала не того мужчину. И его уход я пережила тяжело. Часто вспоминаю о нём и гадаю, что с ним стало в новом для него мире? Жив ли он? Нашёл ли то, что искал? Вернётся ли? Ведь Яробор смог вернуться, значит, и Шамси сможет. Он бы в два счёта разогнал тучи, которые нависли над моей семьёй. Он бы нашёл интриганов.
Мне хочется, чтобы он вернулся».
Читать дальше Ольга уже не могла. Резь в глазах усилилась. Через призму слёз буквы — и так едва различимые — слились в сплошной размытый голубой поток. Он закручивался в спираль, беснуясь и издеваясь.